— Но не получится, — тихо сказал Александр. — Потому что если ты будешь петь «просто», то это уже будет не ты. А если я перестану быть «проводником», то музыка просто уйдёт и найдёт другого.
Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — наполненным пониманием и странным, новым чувством родства.
Они ещё долго говорили вполголоса в наступающих сумерках хаммама. О музыке, о страхах, о мечтах. Пар ушёл, обнажив прохладный мрамор стен и простые, честные слова.
Возвращение с хаммама было похоже на возвращение из иного измерения. Тела парили, кожа дышала прохладой, а в душе царила ясная, глубокая тишина. Но по мере приближения к даче их снова окутало знакомое, тёплое марево — густой, сложный аромат готовящегося пира.
Из сада доносился насыщенный запах шафрана и тмина, смешанный с дымком вишнёвых веток, тлевших в мангале. К ним примешивался сладкий дух запекаемой айвы и острый, пряный аромат люля-кебаб. Воздух был настолько густым и «вкусным», что его, казалось, можно было жевать.
Веранда преобразилась в подлинный пир воображения и вкуса. Низкий столик, покрытый сложной азербайджанской вышивкой, буквально ломился от яств. На массивных медных подносах, отполированных до зеркального блеска, красовались:
Золотистые кутабы, тонкие как пергамент, с начинкой из тыквы и душистых трав.
Аккуратная долма в виноградных листьях, туго набитая ароматным мясом и рисом.
Крошечные, румяные дюшбара, плавающие в прозрачном бульоне с капелькой острого винного уксуса.
Салат из спелых помидоров и красного лука, щедро посыпанный рубленой кинзой.
Нежная каспийская килька, украшенная колечками маринованного лука.
На отдельном, самом почетном месте, на серебряном блюде покрытый нарезанными дольками лимона лежал запеченный осетр с притулившимся к его боку обжаренным по деревенски картофелем и главная жемчужина стола, зернистая черная икра, отливающая темным жемчугом.
Рядом, на деревянной доске, веером разложили прозрачные ломтики бастурмы и сушеной говядины.
В центре этого изобилия, словно главный гость и повелитель пира, возвышался огромный самовар, сверкающий на закатном солнце. А вокруг него, словно придворные, теснились фарфоровые пиалы с вареньем из белой черешни, фейхоа и лепестков роз, готовые смягчить остроту чая и соленость икры. Воздух был густым и неправдоподобно вкусным, смешивая в себе дым мангала, запах свежей зелени и сладкий дух варений.
Но главное действие разворачивалось у мангала. Там, окутанный ароматным дымом, вещенодействовал пожилой родственник Муслима, дядя Закир — с важным видом переворачивал шампуры с румяным, сочащимся соком мясом. Жир капал на угли, вспыхивая короткими яркими язычками пламени и поднимая в воздух новые клубы дымного аромата.
Гости уже начали собираться. Пришли соседи — седовласый тархан Узеир-бек, мастер с руками, покрытыми тончайшими узорами шрамов от струн, и его молодая жена с глазами, как маслины. Пришла Лейла-ханум, учительница музыки, с корзиной свежего тандырного хлеба. Появились и местные музыканты — Аскер, виртуозно игравший на кяманче, и юный Эльвин с балабаном(азербайджанский и иранский духовой музыкальный инструмент с двойной тростью) в руках.
Атмосфера была настолько тёплой и радушной, что даже стеснительный Олег быстро освоился. Разговоры, шутки, звон пиал и щелчки нардов сливались в единый, жизнерадостный гул.
И вот, когда первые шашлыки были сняты с огня и разложены по тарелкам, а небо из персикового стало глубоким индиго, усыпанным первыми звездами, Узеир-бек молча взял в руки свой тар. Он тронул струны — и в воздухе повисла тихая, грустно-задумчивая мелодия мугама. Она лилась, как шелк, переливаясь тончайшими оттенками грусти и радости. Все замолкли, слушая. Когда последняя нота растаяла в сумеречном воздухе, наступила мгновенная тишина, а затем взрыв аплодисментов. И тогда Муслим, улыбаясь, поднялся.
— Ну, а теперь, — сказал он, — чтобы восток и запад встретились. — Он взглянул на Александра.
Тот, не сговариваясь, пошёл к роялю, хорошо видимый всем через распахнутые настежь двустворчатые двери в дом. Он сел на табурет, положил пальцы на клавиши и на секунду замер, повернулся к ним и посмотрел как бы сквозь них в темноту сада. Затем он закрыл глаза и начал играть.
Это была «Light of the Seven» ( https://vk.com/video373093215_456251553 ). Первые одинокие, мерные, леденящие душу фортепианные аккорды прозвучали как похоронный звон. Они плыли в ночную тишину, тяжелые, неумолимые, как шаги судьбы. Музыка была прекрасной и ужасающей одновременно — холодная, отстраненная, пронизанная зловещим предчувствием. Она не заполняла пространство, а создавала вакуум, высасывая из него всё тепло и радость, что царили здесь минуту назад.
Глубокое индиго ночного неба, нависшее над садом, вдруг показалось бездонным и враждебным. Огни мангала больше не выглядели уютными — они плясали, как адские языки, отбрасывая на замершие лица гостей тревожные, прыгающие тени. Воздух застыл. Даже цикады смолкли. Никто не шевелился, боясь нарушить жутковатое очарование этой ледяной красоты.
