Королева Шотландская, католичка, по-прежнему пребывала на английской территории, и я все не могла решить, где она представляет большую опасность — в тюрьме или на свободе, за пределами государства. Так или иначе, вокруг нее без конца возникали заговоры, ведь для католиков она была своего рода знаменем. Все мои министры, даже столь несхожие между собой, как Роберт и Берли, без конца твердили, что от королевы Шотландской следует избавиться. Во время заговора Ридольфи у меня была такая возможность, ведь вина Марии считалась доказанной, но я так и не подписала ей смертный приговор.
Я лучше, чем кто-либо иной, знала, какие опасности меня подстерегают. Большинство населения моей страны придерживалось протестантской религии, англичане созданы для этого вероисповедания самой природой: им чужд религиозный фанатизм, по характеру они склонны к терпимости; предпочитают традиционность, любые новшества им неприятны.
Но нельзя забывать и о тех, кому новая вера пришлась не по нраву. Католики хотели посадить на трон католическую королеву. Для этого сначала нужно было избавиться от меня, отсюда и возникали заговоры. Заговорщиков поддерживал папа римский — и деньгами, и моралью. Испанцы внимательно следили за происходящим в стране, готовые в любой момент прийти на помощь злоумышленникам, плели свои интриги и французы. К счастью, благодаря сватовству герцога Анжуйского, эту опасность на время удалось нейтрализовать.
Для государства было жизненно важно, чтобы сватовство продолжалось как можно дольше. Я не знала, сколько времени мне удастся продержаться, но тем временем глаз не спускала с католиков.
Я издала новый закон, запрещающий католическую мессу. Всякий, уличенный в присутствии на мессе, будет оштрафован на двести марок и приговорен к тюремному заключению на один год. Те же, кто станет отвращать моих подданных от государственной религии (этот указ в первую очередь касался священников), повинны в измене.
Я знала, что по всей стране католики собираются на тайные молитвенные сборища. Священники проводили подпольные обедни. Во многих старых домах чуланчики и подвалы использовались в качестве укрытия для католических пастырей, и когда появлялись солдаты, священники моментально как сквозь землю проваливались. Однако я не могла поверить, что католики собираются лишь для того, чтобы молиться. Антикатолические эдикты были вынужденным шагом. Я всегда считала, что всякий человек может веровать так, как подсказывает ему совесть. Но давать волю английским католикам не следовало. Пусть знают: если кто-нибудь осмелится нарушить закон, его ждет суд и кара.
Именно в это время состоялся процесс Эдмунда Кэмпиона.
Как часто в последующие годы я раскаивалась в содеянном! Если бы только люди, подобные Кэмпиону, не лезли в политику, а продолжали заниматься науками, к чему имели несомненное призвание! Соблюдали бы законы страны, в которой живут, а дорогие их сердцу религиозные обряды отправляли бы втайне.
Эдмунд Кэмпион был выдающимся ученым, мне он запомнился еще со времени поездки в Оксфорд. Тогда он произнес блестящую речь на латыни, я приказала, чтобы оратора привели ко мне, и во время аудиенции он держался самым лучшим образом, проявив изящество и обаяние. Затем Кэмпион отправился в Ирландию и написал там книгу об этой стране. Но именно ирландцы обратили его в католицизм, и с тех пор религия стала главным делом его жизни. Кэмпион вступил в орден иезуитов, взял на себя миссию проповедника, считая главным долгом своей жизни обращать людей в «истинную веру».
Будучи человеком известным, заслуженным, он представлял наибольшую опасность, и агенты Уолсингэма охотились за ним повсюду.
В конце концов Кэмпиона арестовали в доме одного дворянина и поместили вместе с еще двумя миссионерами в Тауэр.
Уолсингэм утверждал, что по всей стране зреют заговоры, цель которых — умертвить меня и посадить на трон Марию Стюарт. С точки зрения начальника моей секретной службы, каждый католический священник был изменником. Я знала, что это не так, многие из пастырей политикой не интересовались, но каждый из них при определенном стечении обстоятельств мог превратиться во вражеского агента.
Арестовав очередного священника, Уолсингэм старался выпытать у него имена всех, кто давал ему приют. После этого дома тайных католиков помещались под негласное наблюдение. Священники, естественно, не желали выдавать своих друзей, и тогда Уолсингэм прибегал к пыткам. Мне было горько слышать, что этой участи не избежал и Кэмпион.
— Его подвесили на дыбу, — доложил мне Уолсингэм, — но даже под пыткой он ничего не сказал.
