Забавно. Ведь они все это время знали правду. Единственное, что изменилось – обо всем узнала я. «Вот еще одно доказательство того, что я крутой Воин», – думаю я самодовольно. Я могу быстро адаптироваться к новой информации, новым способностям и своей новой самости.
Но с другой стороны, никто из них не принимает во внимание годы тренировки, когда я принимала участие в политических играх среди беспощадных головорезов школы Сант-Киприана.
Вместо того, чтобы и дальше меня наставлять, Зандер снимает с шеи подвеску. Не помню, носил ли он когда-нибудь что-то на шее? Но то, как он снимает подвеску, доказывает, что она стала частью него самого. Частью, которую он от меня прятал.
Я хмурюсь, глядя на подвеску, и меня снова обуревает обида, но я стараюсь отделаться от нее, пока она не взяла надо мной верх. На кожаном ремешке висят три медальона; я касаюсь их и понимаю, что они многое значат. Три широкие, скрученные ленты из металла. Медь, серебро, золото.
И я догадываюсь, что они значат. Это три реки. Наши три реки.
Я не произношу этого вслух, потому что Зандер просто взбесится – вокруг нас снует слишком много любителей ботаники. И еще потому, что здесь должны быть всего две реки.
Он надевает подвеску мне через голову.
– Не снимай ее.
– Что это?
– Защита.
– Джорджия уже нагрузила меня кристаллами.
– Чем больше, тем лучше, – бормочет он. – Если через пятнадцать минут ты не поднимешься ко мне на борт, я пришлю всех за тобой.
– Есть, сэр, – салютую я.
Он бормочет что-то еще, чего мне лучше не слышать, и отходит, но я знаю, что он присматривает за мной даже тогда, когда ведет паром. Когда болтает с водителями машин, поднимающимися на борт, флиртует с женщинами, которые вечно с ним заигрывают.
Большинство посетителей съехали с парома на пристань на своих машинах, и теперь им придется встать на специальной парковке и пешком пойти к кладбищу той же дорогой, что и мне. Я не думаю о том, что мне надо пройти той же грязной тропинкой, что и утром. И не думаю о том, что ждет меня на кладбище. Нет – и это получается даже легче, чем мне казалось, потому что сейчас все выглядит иначе. Темно. Фонари испускают призрачный голубой свет. Наверное, этот свет должен выглядеть жутковато, но есть в нем нечто согревающее душу в эту мартовскую ночь. Словно это традиция, ритуал.
Магия.
Я тихо улыбаюсь тому, что магия существует. И я могу ее применять. Знаю, мои друзья сосредоточились на опасности, на вопросах без ответа, но я уверена, что во всем есть место для радости. Я иду прямо к багряникам, чьи лепестки сменили цвет в темноте, – и сейчас для радости самое время.
Я иду вместе с другими до ворот, но, зайдя на территорию кладбища, отделяюсь от толпы. Направляюсь к могиле бабушки, готовая ко всему. Например, к каменному моржу в изголовье захоронения. К тому, что там вообще ничего не будет…
Но когда я подхожу поближе, то вижу лису, что стояла там со времени похорон. Никаких каменных статуй кошек. А на надгробии – бабушкина удивительная жизнь, сокращенная до двух дат с тире между ними. «По крайней мере она прожила много-много лет», – думаю я как обычно. Много-много лет.
Я смотрю на знакомое изваяние лисы и на секунду чувствую глубокое облегчение.
Но потом спрашиваю себя, зачем вообще Скипу понадобилось менять местами статуи, если он и так нанес вред багряникам и напустил на меня своих псов из ада?
Я делаю мысленную пометку спросить позже… у кого-нибудь.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на багряники, которые в последний раз предстали передо мной изрубленными на мелкие кусочки, но вижу каменного ягненка, что всегда стоит на могиле Агаты Мэриуотер Норт, одной из знаменитых предков Джейкоба.
Любые мысли о Джейкобе меня греют, но сейчас меня занимает не это, а каменные создания на могилах.
Потому что если все мы волшебники, то, возможно, эти животные – не просто милая эксцентричная выходка жителей маленького городка.
Разве у ведьм нет фамильяров – животных, которые их охраняют?
И что-то внутри меня громко бьет, словно колокол. Знание, что течет у меня по венам. Не воспоминание, а именно знание.
Это не статуи, а фамильяры. Это создания, которых здесь почитают и о которых помнят, а не просто милые достопримечательности.
Я касаюсь лисы на могиле бабушки… И могу поклясться, что изваяние издает нечто, похожее на лисье урчание.
Кристаллы Джорджии в кармане становятся горячее, в подвески Зандера – три реки на шнурке – нагреваются у меня на груди. Но я не реагирую: вдруг кто-нибудь наблюдает за мной?
Кто-нибудь всегда наблюдает, ведь так?
Я иду к багряникам, и в памяти всплывают сцены из утреннего побоища.
Люди собрались вокруг деревьев. Приезжие. Здесь всего несколько жителей города, которых я знаю.
