Я не бралась за сей дневник два года и, не будь я так занята с раннего утра и до вечерней молитвы, мучилась бы от стыда за столь пренебрежительное к нему отношение. Но такова жизнь. И пишу я лишь потому, что Матеуш снова в рейсе, а я едва владею собой, надоедая Господу всякий раз, когда сын мой находится в море в такую погоду. Я могу лишь надеяться, что беда обойдет его стороной, ведь море треплет ужасная буря. В такие ночи я порой думаю, как было бы славно, если бы наша семья жила где-нибудь подальше от бездонной холодной пучины и занималась, скажем, выращиванием хмеля.
В нашем прекрасном новом доме, где почти каждая комната отапливается камином или горячей керамической печью, мы как у Христа за пазухой, но как же здесь пусто, когда рядом нет Матеуша! Сибеллен почти невыносима в своей тоске, и мальчики (особенно Эмун-младший) невольно перенимают ее состояние, и черная меланхолия овладевает даже слугами.
В это время года морские путешествия особенно опасны. Давняя история, когда Матеуш, увлекшийся приведением в порядок нашего нового дома, отправил вместо себя в плавание одного славного малого, кажется нам теперь жестокой насмешкой, ведь его снова нет рядом с нами. Я бы с удовольствием обменяла этот роскошный особняк, полный мебели и предметов искусства, привезенных из-за границы, на согласие дорогого Матеуша не покидать нас в такие дни.
Я пишу эти строки в наших с Эмуном апартаментах, а ветки бьются о стены дома среди непроглядной тьмы под шум проливного дождя. Сибеллен сидит в своей гостиной, в камине тихо потрескивает огонь, а мальчики играют на ковре у нее в ногах. Чаще всего она устраивается у окна и смотрит на море, хотя я решительно не понимаю, что можно разглядеть в такую ночь.
Эмун храпит, заснув в кресле перед камином, на груди у него лежит перевернутая книга, а очки съехали на кончик носа. И я никак не могу решить, разбудить ли мне его, чтобы рассказать о странном разговоре, состоявшемся у меня с Сибеллен пару часов назад.
Я пошла проведать невестку, потому что не видела ни ее, ни мальчиков уже несколько часов, а шторм продолжал усиливаться. Я знала, что она будет волноваться за Матеуша, и не ошиблась. Когда я вошла в ее гостиную, Сибеллен сидела в кресле у расположенного в эркере окна, поджав под себя ноги (до чего странная поза – конечно же, благовоспитанных леди, даже таких бедных, как я, учат сидеть совсем не так).
Мои внуки, которым сейчас по три с половиной года, играли с деревянными кубиками вместе со своей нянькой Каролиной (которая появилась у нас совсем недавно и, признаться, вряд ли стоит затрачиваемых на нее средств).
Немного посидев рядом с Сибеллен, я наконец поднялась и решилась спросить ее, чем она так опечалена: Матеуш – опытный моряк и вполне способен справиться с неблагоприятными погодными условиями не хуже других. Невестка ответила, что дело совсем не в этом. Мол, она, конечно, переживает за Матеуша, когда тот отправляется в длительные путешествия, особенно зимой, но гораздо больше тяготит ее то, в каком направлении развивается ее собственная жизнь.
Я была просто потрясена услышанным и с трудом подавила желание отвесить невестке пощечину за столь вопиющую неблагодарность, как вдруг поняла, что она вовсе не жалуется на свое имущественное или семейное положение, а философствует (подумать только!). Тогда я попросила ее объяснить, что она имеет в виду, ведь мне по-прежнему было трудно осознать, как столь прекрасная женщина с двумя чудесными сыновьями и любящим, богатым супругом может чувствовать себя несчастной.
В этот момент невестка посмотрела мне прямо в глаза, и во взоре ее я прочла до того сильную тоску, что у меня перехватило дыхание. Осмелюсь заметить, дорогой читатель, что Сибеллен крайне редко смотрит кому-либо в глаза. Чаще всего взгляд ее скользит по полам и мебели. И до бесед на отвлеченные темы она снисходит крайне редко.
Но два часа назад она сказала мне: «Знаете, мама, а ведь я хотела дочь». Коротко и ясно. И по глазам ее я поняла, что в сердце этой женщины поселилась какая-то пустота, которую по той или иной причине не могли заполнить ее сыновья. Какие же противоречивые чувства нахлынули на меня в эту минуту! С одной стороны, я сильно разозлилась на Сибеллен за то, что та считала, будто рождение этих замечательных мальчиков было чем-то само собой разумеющимся, но с другой – была огорчена из-за того, что тайное желание этой странной женщины не стало явью (впрочем, грусть моя быстро прошла, ведь что мешало Сибеллен завести еще одного ребенка?).
Тогда я спросила невестку, почему бы той не попытаться еще раз, но глаза ее уже оторвались от моих и снова смотрели в море. «Вы не понимаете, – уронила Сибеллен, будто обращалась не ко мне, а к самой себе. – Мне придется очень надолго уехать, чтобы у меня снова появился шанс родить ребенка».
