Пыталась вспомнить, а кто прилюдно просил прощения у народа в последний раз? На ум пришел только Ельцин: простите меня, вашего президента. Впрочем, на днях публично покаялся Андрей Литвинов. Тот самый капитан самолета, который не пустил на борт опоздавшего иркутского губернатора. Обращаясь к Владимиру Зельдину, коллеге по ток-шоу (кстати, на темы стыда), он с большим чувством сказал: простите нас за то, что довели страну до ручки. А еще с большим чувством летчик Литвинов, голос коллективного бессознательного, принялся мечтать вслух: как сделать так, чтобы кто-нибудь забрал двух известных петербуржцев, которые раньше разводили мосты в Ленинграде, а теперь разводят всю страну?
Действительно – как? Если бы знать…
Чем Паша Ангелина отличается от Тины Канделаки? Пожалуй, лишь одним – способностью внятно выразить свои мысли. На съезде стахановцев знатная трактористка четко говорила о мире счастья, в который ее привел великий Сталин. На встрече президента с соратниками знатная телеведущая, привычно путаясь в падежах и эмоциях, заверяла Дмитрия Анатольевича в совершеннейшей личной преданности. Паша выступила с конкретным предложением: «Сто тысяч подруг – на трактор». Тину даже на трактор не посадишь – она и его заговорит. А в остальном Тина и Паша родственные души. Канделаки отделяет от Ангелиной без малого семьдесят лет, но звезда гламура любит власть с той же страстью, с какой ее любила первая в России женщина-трактористка.
Любовь на одной шестой части суши – движущая сила политики. Сталин не нуждался ни в Чурове, ни в демократической косметике, но он нуждался в большом и чистом чувстве. Отраслевые съезды хоть стахановцев с писателями, хоть агрономов с гинекологами призваны были зафиксировать нечеловеческую тягу масс к вождю. Путин с Медведевым, увы, от Чурова с его арифметикой все-таки зависят, но им тоже хочется любви электората. Отсюда – бурный рост форматов разнообразных встреч с соратниками. Прежде ими увлекался только Путин, теперь и Медведев. Путинское увлечение понятно: он строил фундамент для очередного президентского срока. Медведевское братание с единомышленниками «после бала» вызывает только вопросы. Приятно, конечно, услышать от друзей высочайшую оценку своей разнообразной деятельности – от государственного строительства до успехов в танцах. Только все эти публичные восторги уместны лишь в одном случае: если бы Дмитрий Анатольевич, растрогавшись, вдруг молвил: я, пожалуй, передумал – иду в президенты. Чуда, однако, не случилось, а сторонникам осталось утешиться разве что возможностью украсить собой обещанное большое правительство, которое с их помощью станет очень большим.
В то самое время, когда Дмитрий Анатольевич упивался путинским форматом, Владимир Владимирович окучивал медведевскую поляну, то есть записывал интервью с тремя богатырями российского ТВ – Эрнстом, Добродеевым, Кулистиковым. Смысл данного послания городу и миру столь же туманен, сколь и встреча действующего президента с соратниками. Решительно ничего нового город и мир не узнал. Сначала Путин похвалил себя, затем Медведева, потом обоих, позже дошел черед и до Рузвельта, который пробыл на президентском посту четыре срока. Интервью получилось куцым и сухим. Я с надеждой поглядывала на весельчака Кулистикова, но он в окончательной версии тоскливо молчал. Когда прочитала полную стенограмму интервью, то стало ясно почему. Путин именно Кулистикова назначил символом либерализма. Когда «символ» попытался понять, каков будет новый курс, твердый или мягкий, Путин тотчас поставил его на место. Либерализация, ответил он, началась еще до прихода Медведева в Кремль. Раньше, мол, вы, Кулистиков, трудились на радио «Свобода», которое, «когда я работал в органах КГБ СССР, рассматривалось нами как подразделение ЦРУ США», а теперь возглавляете федеральный канал.
Интервью сократили – из девятнадцати вопросов в эфир попали только двенадцать. А можно было сократить, ввиду вязкости и вторичности материала, и до одного – зачем вы возвращаетесь в Кремль? Хотя и этот вопрос риторический. Уже неважно, что они изрекут, – главное сказано 24 сентября. Важно уловить смысл исторического момента: все перемены нужны для того, чтобы не было никаких перемен. «Если не мы, то кто?» – по-зюгановски звонко вопрошает Медведев, но и данный вопрос – тоже риторический.
