У Дэша никак не укладывались в голове слова матери: получалось, что ее боссы подставили невинного человека, убив ради этого другого невинного человека.
— Не уверен, что понимаю. Если Эби была невиновна…
— Виновна, невиновна… Кого интересует такая ерунда, если мы говорим о гигантской финансовой машине, смазанной нефтью.
Дэш совершенно сбился с мысли. Так она защищает своих нанимателей или обвиняет? Почему разговор вообще сполз к убийствам и заговорам?
— Зачем ты это говоришь? Ты точно знаешь, что было именно так?
Мать нахмурилась и сжала губы.
— Я не хочу, чтобы ты оказался на месте Эби, а если продолжишь упорствовать, то окажешься. Тебя выставят невменяемым фанатиком или радикальным экстремистом, повесят на тебя то, что плохо лежит, и уничтожат. Им это ничего не будет стоить, а ты отдашь за это жизнь и ничего не изменишь.
Дэш посмотрел на сестру — она ответила хмурым взглядом исподлобья, посмотрел на Эйзел — в ее взгляде сквозило неуместное ехидство, будто она ждала именно такого исхода для внука. Никто не считал это шуткой и смеяться не собирался.
— И что случилось с Эби потом? — спросил Дэш.
— Зарезали в тюрьме.
Дэш озадаченно хмыкнул и тщательно обдумал новую информацию, перебирая вырезки.
— Давай уточним. То есть я не могу заняться изучением русалок. Я не могу о них никому рассказать. Не могу никуда уйти. Не могу проявить ни капли неудовольствия ни по какому поводу. Все, что мне разрешено, это убивать русалок. Так? И у меня нет выбора?
Сестра отвела глаза, бабка копалась в своей тарелке. Они обе будто бы оставили их с матерью наедине, не вмешивались.
— Почему же? Ты свободен выбирать, — холодно сообщила мать. Если минуту назад она казалась скорбящей по подруге, то сейчас осталась только равнодушная невозмутимость. — И сделать рациональный выбор держаться своей семьи. Мы не убийцы, мы — спасители.
Дэш внимательно изучил ее лицо, теперь, впрочем, как и обычно, не дающее подсказок, что она на самом деле сейчас чувствует. Может быть и ничего. Но он помнил страх матери, ее панику на пляже в Памлико. Она проговорилась о корпорации и договоре, о том, что ее сын практически заложник в родной семье, помнил он и ее ужас при разговоре о будущем, поэтому сейчас Дэш сомневался, что мать искренне считает себя спасителем. Как можно добровольно каждый раз выбирать жизнь в клетке, ограничения и удел убийцы? Может быть, она просто не готова говорить правду? Или, что еще хуже, сама не осознает ее? Может быть, все члены его семьи заблуждаются, опасаясь последствий от нарушений договора. Ведь они живут со своей парадигмой целую жизнь, даже Эштон, лишь Дэш способен отличить истину от навязанных установок и помочь своей семье это понять.
— Вы же понимаете, что чем-то подобным прикрывались крестоносцы, а потом вырезали половину Европы. Это была не какая-то неизведанная сила, а люди.
— Если и есть какая-то неизведанная сила, то это наши собственные шумные мысли, сбивающие нас с толку. И тебя сейчас сбивают с толку мысли о твоем поступке, я понимаю. Но ты совершил не убийство, ты сделал то, для чего был рожден. Это твое предназначение. Каким бы странным это ни казалось… Для всех нас… — Мать помолчала, устало потерла переносицу и отпила сока из бокала. — Мы не те, кто меняет законы вселенной, Дэшфорд, мы можем лишь приспосабливаться к ним. И принимать дары с благодарностью.
— Да, например те, что сейчас на столе, — назидательно добавила Эйзел. — Они нам достаются за наш труд. И возможность жить в этом доме тоже.
Мать неодобрительно посмотрела на нее, и та замолчала. Бабкин аргумент вверг Дэша в еще большее уныние: идея получать вознаграждение за убийства казалась ему нелепой.
Сейчас Дэш чувствовал себя слишком усталым и подавленным, чтобы строить смелые планы. Эбигейль Дункан пыталась что-то поменять, но у нее ничего не вышло. Может быть, она просто была недостаточно сильна? Или ей не хватило упорства? Дэш не был уверен, что у него хватит сил и упорства. Слова матери оглушили, парализовав способность с любопытством смотреть в будущее.
— Ну хорошо, — сдался он. — Русалки зло. Чего ж их не перестреляли из пулеметов и не взорвали одним махом? Зачем Охотницы с ножами?
— Взорвать одним махом? Что это за выбор слов? — неодобрительно протянула мать. — Ты что же имеешь в виду? Динамит? Тогда пострадают рыбы, киты. Никто не будет глушить русалок в океане. А перестрелять… Это как палить по воробьям из пушки. Русалки редко собираются большими группами. А самое важное, обычные люди не отличают русалок от человеческих девушек. Убьют туристок на пляжном отдыхе, и кто же будет за это отвечать?
Она отодвинула недоеденный десерт и раздраженно швырнула следом салфетку. Дэш совершенно отчетливо ощутил то, что она сейчас чувствует — страх. Она боится чего-то, что гораздо больше ее самой и всех ее возможностей. Испуганная Гертруда Холландер ужасала его похлеще приветливой.
