Где-то в старшей школе Дэш наткнулся на термин алекситимия — неспособность выражать свои эмоции, даже неспособность их осознавать, — и предположил, что Гертруда Холландер алекситимик. Она чувствовала себя уверенно только в ситуациях, когда эмоции не требовались: в очереди за одеждой в химчистке, при встрече с курьером, при уборке и готовке. В любых ситуациях, где эмоции были неотъемлемой частью коммуникации, она пасовала, заканчивая такое общение сразу. Дэшу казалось, что объяснения, ссоры и скандалы вызывали у нее чувство неловкости и стыда. Вероятно, она просто не знала, что и как переживать, и по возможности избегала любых проявлений чувств, как у себя, так и у другого, пресекала попытки оппонента выразить свои эмоции, потому что ей они были непонятны и не нужны. Радость и счастье тоже давались ей с трудом, а уж принимать подарки она терпеть не могла, ведь тогда нужно изображать восторг или признательность, а вряд ли она чувствовала их на самом деле. Скорее всего, любой разговор с сыном представлялся для нее пыткой, ведь она не понимала до конца, что с ним происходит и не могла дать ему ни одного внятного ответа, более того, она, возможно, даже не понимала зачем ему нужны ответы.
Много лет Дэш думал о своей матери именно так, пока не произошло событие, коренным образом перевернувшее его представление. Гертруда не была алекситимиком, она сознательно лишила себя права испытывать эмоции и так в этом преуспела, что почти разучилась чувствовать. Это понимание далось Дэшу через боль, зато принесло облегчение, и в какой-то момент он понадеялся, что в холодном отношении матери к нему есть причина, что дело вовсе не в нем.
А потом узнал, что как раз в нем.
Лето 1986
После того как Эштон позвали в комнату матери и поведали что-то явно важное, жизнь Дэша стала хуже. Теперь еще и сестра смотрела на него иначе, будто презрительно. Конечно, ей же раскрыли семейные секреты, а его просто проигнорировали. Дэшу было обидно, страшно и одиноко. Даже сестра от него отвернулась. Еще прошлым летом все было хорошо. На всю жизнь Дэш запомнил чувство единения с другим человеком, ощущения тех последних месяцев с сестрой: стоптанные сандалии, дикие яблоки, занозы на пальцах, лесные поляны так далеко, как только может увезти велосипед, посиделки допоздна.
Эштон быстро осознала, что мнением брата никто не интересуется, как и им самим. В семье Дэша постоянно задвигали на задний план, как колченогий стул, и выдвигали только когда Эйзел нужна была помощь с занавесками, или когда пришла пора травить насекомых, или как в тот раз, когда позвонили из школы, спросить, почему он месяц не посещал занятия. Бабушка обозвала Дэша лентяем и сказала, что позориться и оправдываться перед директором не пойдет, а мама уже уехала. Седьмой класс он закончил кое-как, в основном выезжая на прошлогоднем багаже, а учитель рисования больше не предлагал ему углубленный курс.
Перед окончанием учебного года он постарался вернуть прежние отношения с сестрой и предложил ей сгонять на великах к песчаному карьеру.
— Знаешь, у меня спортивные сборы, — сказала Эштон и отвела взгляд. — На озере. Мы с тобой уже не маленькие, думаю, пора заканчивать с играми.
Эта фраза окончательно подвела черту в их отношениях. Казалось, до — еще можно было что-то вернуть, а после — уже нет.
