Комната-кабина наконец опустилась так низко, что поравнялась с хрустальным дворцом и замерла на одной из его башен. На этот раз разошелся пол в центре помещения. Гиму предложили спускаться, опять же по винтовой лестнице. Закончилась лестница в длинном полутемном коридоре, на стенах которого горели светильники, а на полу лежали ковры. Коридор привел к залу, одна из стен которого состояла из того же самого прозрачного материала. В этом зале было так светло, что после полумрака захотелось прищуриться.
Во внутренней, непрозрачной стене были огромные золотые двери, по обе стороны которых дежурил караул из десяти вооруженных все теми же мечами молодых женщин. Золотые створы распахнулись, пропуская Гима в огромный ярко освещенный зал с куполообразным потолком, малахитовыми колоннами и мраморным, украшенным золотом полом. И лишь в центре этого зала обнаружилось то, к чему привык сержант конфедерации Нибуса – несколько глубоких мягких кресел вокруг обычного голографического панно.
Гим оглянулся – двери закрылись, а под своды зала вошел только он один. Зато в самом зале под каждой из добрых трех десятков колонн стояло по стражнице, и все они синхронно, в один и тот же миг натянули тетиву своего лука и направили примитивное древнейшее оружие на гостя, оторопевшего от неподдельной ярости, сверкавшей в устремленных на него красивых глазах.
– Наконец-то! – из кресла в центре зала порывисто вскочил темноволосый мужчина средних лет.
Он был невысок, худощав, его тонкие бледные губы были сжаты в ниточку, а маленькие глазки смотрели колюче, недобро. Мужчина был облачен в черный, шитый золотом тяжелый халат, а громадные бриллианты в его серьгах и перстнях так сверкали и переливались, что мешали сосредоточить внимание на их владельце. И еще – от этого человека веяло, почти осязаемо, нервозностью и психической неуравновешенностью.
– Гим Церон Ревенберг? – Высокий, срывавшийся на писк голос прозвучал громко и высокомерно.
– Да. А вы?
– Для тебя – герцог. «Мой герцог».
Они посмотрели друг на друга. Антипатия не стала взаимной. Гим не мог не отметить про себя, что Ронтонте еще хуже его майора. А вот герцог изучал гостя, как ребенок игрушку. Для него Гим был вещью, а какая может быть симпатия или антипатия к вещи?
– Не впечатляет, – скорее ожидая, что его разубедят, чем утверждая, заявил герцог.
Гим промолчал, заставив мужчину недоуменно поднять брови.
– Не боишься? – чуть улыбнувшись, герцог обвел руками зал.
Все женщины находились в сильном напряжении, их глаза горели ненавистью и тревогой, сжимавшие натянутую тетиву пальцы в специальных перчатках подрагивали, говоря о немалом физическом усилии, требующемся, чтобы стоять вот так, наизготовку, и тянуть время.
Сержант пожал плечами:
– Скорее нужно бояться вам, мой герцог. Если одна из них не удержит свою упругую штуковину, та разогнется, снаряд может угодить в меня, я пострадаю, а ваше капиталовложение окажется напрасным.
– Мне сказали, ты бессмертен? – недовольно сверкнул глазами Ронтонте.
– Раз вы спрашиваете, боюсь ли я, значит, допускаете обратное?
Герцог на долю мгновения задумался.
– Я заказывал телохранителя, а они и в самом деле прислали советника. Похоже, ты слишком умен для своей работы. Запомни: советник мне не нужен! Ты – телохранитель!
Герцог говорил отрывисто, быстро, нервно и повелительно. Гим, напротив, держался холодно и спокойно. Кое-что изменилось и в его жизни, и в его характере. Теперь он получил имя, теперь у него был титул, теперь он не только испытывал уважение к самому себе, но и имел законное право потребовать его от других. Даже от правителя сектора.
– Мой герцог, не забывайте, я лорд.
– Не важно! – Ронтонте взмахнул руками и перешел на крик: – Я не заказывал «лорда»! Мне плевать, кто были твои родители! – Он вновь на секунду задумался, и этой секунды ему хватило, чтобы изменить мнение на противоположное: – Совершенно верно. Ты – лорд. Эльтары знают свое дело. Было бы унизительно, если бы герцога Ронтонте охранял какой-нибудь безымянный.
Последняя мысль понравилась человеку, у которого родилась, его настроение стало налаживаться. Герцог заулыбался и махнул женщинам, разрешая им опустить луки.
«Если его что-то и убьет, то это собственная истерия, – подумал Гим. – Лучше бы потратил деньги на врача, чем на мое воскрешение».
– Правильный подход! – восклицал между тем Ронтонте. – Тебе предстоит много работы, придется все время быть рядом, общаться со мной, дотрагиваться до меня, дышать одним со мной воздухом, возможно, заслужить высочайшее доверие и быть посвященным в некоторые мои замыслы. Выглядело бы весьма неприлично, окажись на месте такого близкого мне человека лицо неблагородной крови... Пойдем, лорд, присядем, поговорим!
Герцог торопливо пересек зал, сел в свое кресло и в нетерпении стучал по подлокотнику, пока Гим не занял такого же кресла напротив.
