Женщины, по-видимому, давно поют эту песню. Так приятно, ну просто вернулся в свои юные годы.
Вот и закончился час юмора, или обеда – как хотите, так и назовите. И это хорошо, что обошлось анекдотами да песней, а часто в это время люди ворошат чужое «грязное бельё». Я этого не переношу и ухожу. Мне всё равно, кто с кем спит, кто что купил и где он взял деньги.
Работа на току не очень тяжёлая: уже не переносят зерно в ящиках – носилках, не надо вращать вручную сортировочную технику – но очень пыльная, и мы с сыновьями после работы ездили на пруд, под Цукурову гору, мыться. Пыль разъедала кожу, на руках и шее появлялось раздражение, дома мылись начисто и смазывали отваром чистотела – помогало.
После ужина выходили на улицу. За двором был высокий, крупный пень акации, я напилил чурок, расставил их вокруг пня, и получился прекрасный стол на природе. Садились мы вокруг стола и общались семьей, пока я после ужина выкуривал сигаретку-другую. Маша рассказывала, как у неё прошёл день.
Этот год выдался засушливый, пастбища вокруг станицы превратились в пустыню. Совхоз имел огромные стада овец и много крупного рогатого скота, они буквально выбили всю растительность. Дойное стадо совхоза выгоняли просто на прогулку, корма им доставляли на ферму, а вот частный сектор очень страдал. Пасти скот станичникам было негде, и люди стали сдавать скот на мясо или сами забивали и продавали. Только в начале лета в станице было четыре стада, примерно до двухсот голов каждое, а в июле поголовье поредело. Сдача молока упала, райисполком обеспокоился и прислал представителя разобраться в ситуации. Маша рассказывала:
– Приходит этот представитель в Совет, а председателя нет, он обращается ко мне: «Почему упала сдача молока от населения?»
– А с чего оно будет? – отвечаю я. – С апреля ни одного дождя, всё вокруг выгорело, скотина голодная. Какие удои?
– Так у каждого есть свой огород, что, нельзя прокормить с огорода?
– Сколько?
– Что сколько?
– Я спрашиваю: сколько голов и какое время прокормить можно с огорода? Если две-три головы, то у нас нет таких огородов, чтобы их кормить всё лето, если одну корову, то и с ней нужно делиться тем, что вырастишь для себя: свеклой, морковкой, тыквой и даже картошкой. И потом, у нас не голландские бурёнки, которые дают тридцать и более литров молока в сутки. У нас если корова даёт пятнадцать литров, то такой корове, как говорится, хвост целуют. А среднестатистическая корова даёт десять литров. Так понесет ли семья на сдачу это молоко? Нет, конечно, у семьи свои нужды.
– Но совхоз возит зелёнку на тырла и кормит частный скот. Или вы этого не знаете?
– Вы на транспорте? Поезжайте на любое тырло из четырёх, посмотрите, с людьми поговорите, да и на самом тырле вы не увидите следов от зелёнки, а кто-то вам что-то наговорил…
– Не кто-то, а директор совхоза.
– Тогда у него и спросите, почему падают удои.
Представляете, через полчаса звонок – директор: «Поднимитесь ко мне».
– Вы что наболтали представителю райисполкома? Вы, сидя в кабинете, знаете положение дел лучше меня?
– …?
– Вы позволили себе то, что непозволительно вам как секретарю. Нужно было отправить его к председателю, а вы сели не в свои сани и всё испортили. Есть вещи, которые видны глазами, а есть вещи, ради которых нужно закрыть эти глаза. С вашего насеста этого не увидеть. Идите.
Вот так мы поговорили, вернее, говорил он, а я слушала.
– Нахамил, да, мам?
– Это его стиль, дети. Он добрый и весёлый, только когда говорит с коллективом, а в беседе в узком кругу и нахамит, и оскорбит, и дорого не возьмёт, – сказал я.
– А почему люди не возмущаются, не говорят ему, что он хам?
– Серёжа, это сельское хозяйство, это ограниченное рабочее пространство. Ну, скажет человек, даже, может, и поссорится с директором – и что дальше? Где искать работу? Ведь он просто так ничего не прощает и создаст такие условия, что человеку придётся уходить. А куда?
– Так есть же газпром.