— Можно было и по-другому, — соскользнув с его коленей, я поспешила навстречу брату, который делал такие маленькие шаги, будто боялся, что его внезапно прогонят, оттолкнут.
Расступающиеся пары казались совершенно равнодушными, лишь лёгкое любопытство на прекрасных лицах, но мне было всё равно, только бы не споткнуться на каблуках и быстрее подбежать к малышу, так и не решившемуся отойти далеко от ёлки. Возможно, ему просто нельзя было этого делать.
— Мама? — с надеждой спросил Иерусалим, когда, опустившись на колени, я обняла его, крепко прижимая к своей груди. — Ты моя мама?
— Нет, мой хороший, — ребёнок доверчиво ответил на мои объятия и вопросительно поднял глаза. Такие же большие голубые глаза как мои собственные. — Нет, Иерусалим, я твоя сестра.
— И ты никогда не оставишь меня?
— Я постараюсь…
В этом тихом мальчишеском голосе было столько боли, затаённой надежды и отчаяния, что из горла вырвался всхлип и, уже не сдерживая рыданий, я ещё крепче обняла его худенькое тельце, ощущая как он притягивает меня к себе за шею, надеясь, что и правда никуда не уйду, как, ища защиты, прячется в моих объятиях, тоже вздрагивая от непролитых слёз. Посреди великолепия бала, мы просто сидели на полу у высокой, украшенной шарами и бусами ели и не было ничего важнее, чем просто прижаться друг к другу, ощутить, что мы есть друг у друга. Мой маленький брат. Такой одинокий и робкий. Если бы мама только знала, на какие страдания обрекает его, разве смогла бы она это сделать? Разве хоть одна женщина в мире смогла бы? Впрочем, мне никогда не заглянуть в чужие души, не узнать, что двигало теми, кто безжалостно убивал своих малышей, но сейчас, видя с какой безотчётной завистью смотрят на нас заметившие происходящее дети, я понимала, как больно им оттого, что не для них произошло Рождественское Чудо, не они нашли в эту ночь родного человека. Ещё в школе одним морозным вечером сидя на продлёнке, я читала рассказ Достоевского о младенцах у Христа на ёлке и вот сейчас в душе возник горький вопрос: почему же, заботясь о тех, кто попал к Нему, погибнув от голода, инфекций и истощения, внимая слезам их матерей, Бог отворачивается от этих маленьких, ни в чём не повинных душ, отправляя их к Сатане? Неужели родительский грех так тяжек, что его невозможно простить их детям? В чём же тогда истинное милосердие и есть ли оно на свете, или вокруг нас лишь гордыня, амбиции, из которых сотканы как тёмный, так и светлый путь?
— Какой счастливый мальчик.
Вздрогнув, я пригладила мягкие взъерошенные волосы брата и лишь тогда взглянула на остановившегося перед нами кареглазого мужчину. Высокий и статный, с хищным профилем и завораживающей улыбкой, он наверное разбил при жизни не одно девичье сердце.
— Зато про остальных этого не скажешь.
— Что поделаешь. Их матери в своём эгоизме не дали им иной доли.
— Матери? — разозлившись на его будничный тон, словно речь шла о погоде или падении образования, я вытерла кулаком слёзы и поднялась на ноги, продолжая держать на руках притихшего Иерусалима. — А разве отцы совсем не виноваты? Разве не вы, мужчины, соблазняете невинных девушек, а затем, узнав о будущем ребёнке, бросаете их, не задумываясь о том, что в одиночку у ваших бывших подруг нет возможности растить ребёнка? Разве в несчастье, постигшем ваших детей, нет вашей вины?
— Это дети блудниц, — кашлянув, ответил незнакомец. — Ни один мужчина на земле ещё не сделал аборта.
— Только потому, что природой вам не дано возможности рожать, — хмыкнув, я хотела было отойти от него, но потом передумала. — Скажите, у вас есть дети?
— Зачем мне такая обуза? У меня и жены никогда не было, а как любовницы решали все эти проблемы, — он широким жестом обвёл малышей, многие из которых, уже позабыв про нас, снова играли в свои игры, — меня не касается.
— Не касается, значит? — пожалуй, это был верх лицемерия, которое невозможно было стерпеть от этого напыщенного гордеца, не высказав всё, что о нём думаю. — А если бы у вас была дочь? Красивая, милая кроха, которую вы бы растили с самого рождения, безмерно баловали и любили, а потом появился бы Дон Жуан, который бы сделал ей ребёнка и сказал: прощай, малышка, сама разбирайся с этими проблемами. Как бы тогда вы поступили?
— Я бы убил этого мерзавца!
— А чем вы от него отличаетесь? Тем, что у ваших любовниц не было отца, который защитил бы их от вас? Женщина всегда будет слабее и беззащитнее мужчины, и вы этим пользуетесь!
Понимая, что напугала этой ссорой брата, я крепче обняла его и, поцеловав в бледный лоб, направилась к полыхающему ярким огнём камину.
— Прости, зайчонок, просто мужчины всегда во всех бедах винят только женщин, считая себя абсолютно безгрешными, и меня это злит.
— Но ведь виновен тот, кто принял решение? — в его тихом голосе было столько мудрости, словно он знал о жизни больше меня. Возможно, так и было.
— Не меньше, чем тот, кто подтолкнул его на это решение.
