Пат предпочла бы сегодня приехать домой одна, и не столько потому, что присутствие мужа было ей сейчас в тягость, а потому, что она хотела без свидетелей получить свое интервью, которое должно было прибыть из Японии каким‑то таинственным способом. Но никакого посыльного или просто конверта она не дождалась. Пат нервничала, бродя по дому с незажженной сигаретой.
— Успокойся, — сказал или, вернее, попросил Стив, которому больно было смотреть на нее — своим видом она напоминала ему о происшедшем. — Хочешь, я помогу тебе с интервью?
— Нет, — вскинулась Пат, — я все еще неважно себя чувствую. — Она лгала хладнокровно. После первого обмана лгать стало гораздо проще. И, уйдя в спальню, она вдруг не то с облегчением, не то с сожалением подумала, что уж Стиву‑то никогда не придет в голову явиться с ласками к только что перенесшей аборт жене.
Всю ночь она прислушивалась к шорохам пустой квартиры, радуясь, что миссис Кроули уехала к родственникам в Буффало, и все еще надеясь на появление пакета. Только под утро она заснула душным, давящим сном и не слышала, как вообще не ложившийся Стив, решив на рассвете пройтись по пустынным улицам, обнаружил около двери снежно‑белый ломкий конверт, присланный явно не по почте. На конверте странным изысканным почерком была тушью выведена не девичья фамилия Пат, под которой она работала, а его собственная. И Стив взял этот конверт.
Пат неоткуда было узнать, что молодой лейтенант, с военной почтой привезший пакет от доктора Наоэ, попал на потсвиллском аэродроме в грандиозную попойку, устроенную капитаном Метаном по случаю рождения второго сына, и, с трудом протрезвев, оказался в Трентоне только под утро.
Стив долго держал конверт, белизна которого почему‑то напомнила ему больницу, в далеко вытянутой вперед руке. Умом он понимал, что теперь, после того, как Пат обманула его в главном, у нее может быть еще тысяча всевозможных обманов и что ему в общем‑то, наплевать на них… Но что‑то было такое в этом странном почерке, что заставило Стива положить конверт в карман. Уже не возвращаясь домой, он поехал на студию.
До полудня Стив мотался по телецентру, проверяя переоборудованные под сети кабельного вещания аппаратные и встречаясь с представителями других каналов — сегодня в пятнадцать часов он должен был выступить по впервые открывшемуся в Трентоне «кабелю» с небольшой тронной речью. Но он никак не мог сесть и набросать эту речь, ибо конверт, предназначенный Пат, жег ему карман.
Наконец, улучив несколько свободных минут, Стив запер изнутри дверь кабинета и положил конверт перед собой. Но перед тем, как разорвать плотную шелковистую оболочку, он все‑таки позвонил домой. К телефону никто не подошел — Пат, измученная бессонной ночью, до сих пор, по‑видимому, спала.
И Стив вскрыл конверт. На него пахнуло терпким, неевропейским, будоражащим запахом, и на стол выскользнуло два листка настоящей рисовой бумаги, один побольше, другой — совсем крошечный. Стив подумал и взял тот, что побольше.
Написанное безукоризненным почерком и языком, но явно не англичанином и не американцем, перед ним было интервью с Дзюнко Ямагути. Стив бегло прочитал его и застыл, пораженный и формой и содержанием, но более всего — удивительным проникновением в суть творчества этой великолепной певицы. Такое проникновение — Стив понял это сразу — не могло быть доступно европейской женщине, какой Пат была с ног до головы. «Странно, — подумал Стив, — что она вообще не сказала ни слова о концерте. Да и была ли она там? И если не там, то где?»
И он взял второй листок, пахнущий более резко, словно он был специально чем‑то пропитан.
«Госпожа,
уже миновал час Тигра, а мое сердце все еще уязвлено алой завесой Ваших яшмовых покоев, а язык онемел от прикосновений к отполированным им сводам агатового грота. Бамбук, мой друг и господин, тянется в ночь, и целебные шары кусудама, как в праздник пятого дня пятой луны, источают мускус. Я окунаю лицо в пенистый ручей и не могу утолить жажды»… «Что за чушь!» — мысленно выругался Стив и посмотрел в конец письма, где должна была стоять подпись. Но вместо подписи было написано несколько строчек уже не тушью, а чернилами и более беглым почерком: «Обычай требует немедленно после любовного свидания послать письмо возлюбленной. Вы действительно доставили мне немалое наслаждение, и я в благодарность хочу дать вам совет: любите свое тело и не бойтесь экспериментировать с ним. То, что Вы испытали два дня назад, есть лишь первые шаги в великом искусстве плоти. НК».
