Они за два года научились чувствовать друг друга, предугадывать мысли и реакции, понимать истинные причины сказанных слов, слышать несказанное, оборванное на полуслове, но оставалось ещё совсем чуть-чуть.
Она не понимала его, вернее — не хотела понимать. Год назад он признался в любви, после чего вёл себя совершенно пассивно. Он не был похож ни на одного из её знакомых. Другие ухажёры надоедали ей до тех пор, пока она не прогоняла их. Этот — нет. Здесь была какая-то замечательная и непонятная интрига. Свои слова о том, что она ждёт великое и светлое чувство, она, конечно, помнила. Но женщины так часто произносят, мысленно или вслух, удивительно «логичную» фразу: «Я сказала? Ну и что? Мало ли, что я сказала!», что не видят в ней ничего странного. Так и Надя — слова помнила, но не придавала им абсолютно никакого значения.
Она, прекрасно видевшая его несомненную самобытность мышления и удивительное своеобразие поведения, не желала понять, что он не может вести себя как все. Иногда ей хотелось просто подразнить его. Ей было интересно, что он будет делать дальше, а он ничего не делал — он просто был рядом. «Что же, пусть помучается», — решила она, а он просто взял и уехал.
Скажи она: «Не люблю сейчас, но быть может…», у него была бы надежда и цель. А так — она просто друг, и нет у неё перед ним никаких обязательств, а у него — нет никакого права ревновать «друга» к её образу жизни… и вряд ли появится.
Иван слова Нади об ожидании великой любви воспринял очень серьёзно. Он, с его отточенной за годы обучения на мехмате логикой, всегда стремился к абсолютно точным и конкретным формулировкам. Она сказала, что не может ответить взаимностью и что ждёт великое и светлое чувство. Иван объяснил себе эти слова однозначно: в её душе любви к нему нет. Это понятно. Что такое женское ожидание «некоего чувства», он не мог себе вразумительно объяснить. Своей любви он мог дать единственное и безупречно точное определение: любовь — это Надя. Но его Надя ждёт какого-то другого человека, которого полюбит. И это тоже понятно.
Для него его любимая была не просто обворожительной женщиной, она была ярчайшей личностью. Он не понимал, что женское начало в женщине всегда первично, а всё остальное — наслоённое, второстепенное и подчинённое. Женское начало невозможно истребить ни образованием, ни интеллектом. Женщина, пусть даже самая-самая, всего лишь и прежде всего — женщина.
1 июня Иван уехал в лагерь. Многие, кто был в прошлом году, не смогли. Старожилы Шурик и Володька поехали, Иван попал с ними в корпус старших отрядов. С ними стали работать совсем новые девушки, к которым надо было привыкать.
Одна из них, Катя, по жизни играла роль возвышенной и утончённой особы. Все эти возгласы из серии «Ах, театр. Ах, искусство» раздражали Ивана. Её глупая чрезмерная восторженность была фальшивой. Демонстрация утончённости чувств была смешной. Она проникновенно говорила: «Мы отдыхали в Феодосии и не могли не посетить музей Айвазовского. Так замечательно!» Или ещё: «На картинах Шишкина такая удивительная прорисовка мельчайших деталей, просто чудо».
Когда же Иван спросил её: «Почему у Шишкина только на одной картине изображены животные, а на остальных голые пейзажи», она удивилась и после раздумий ответила, что, вероятно, только там они уместны. Раньше Иван и сам не знал, что медведей в сосновом лесу на картине Шишкина нарисовал Константин Савицкий, но об этом ему рассказала Люба. Эти и многие другие детали из мира живописи он узнал от Любы, которая говорила ему о них без ненужного пафоса, как говорят знающие люди, а не те, кто пускает пыль в глаза. Не меньшие знания Люба проявляла в области театрального искусства и современной эстрады. Он невольно сравнивал знания и манеру держать себя Любы и глупой Екатерины — сравнение было явно не в пользу последней.
К тому же в самом начале смены к Кате наладились ходить её подружки, работающие вожатыми в другом корпусе. Они не просто ходили по нескольку раз в день, они ещё и приставали с вопросами к нему, Шурику и Володьке о том, что и как надо делать с детьми.
Иван, помня свои прошлогодние трудности, делился с «гостями» чем мог. Но потом это стало его настораживать — он заметил в их поведении фальшь. Они иногда спрашивали одно и то же, наверное забывая об этом, а к советам не прислушивались. В их вопросах и глазах он увидел не интерес к работе, а интерес к мужской части коллектива. Такой плохо спрятанный интерес вызывал у него внутреннюю усмешку. Он отвечал на вопросы, но уже с еле заметной улыбкой.
