Если бы несколько дней назад или хотя бы вчера Надежда могла знать, что за дела у него намечены на вторник, она примчалась бы к нему с растрёпанными волосами, не думая о словах, но во вторник она не могла себе такого представить. В среду с утра Надя сразу нашла нужные слова: «Ваня, мне нужна после работы твоя помощь. Всего на час — ты же не можешь отказать женщине».
Иван внимательно посмотрел на Надю, как-то осунулся и сказал: «Хорошо».
Выйдя из проходной, какое-то время шли молча. Так идут чужие или очень близкие люди, которым просто хорошо рядом и нет нужды искусственно поддерживать разговор. Но здесь было другое: Иван ждал, а Надя снова не знала, как начать.
Наконец она начала щебетать обо всём, но заметила, что Ивану с трудом даётся поддерживать разговор. Час давно прошёл, они забрели на опустевший заводской стадион. Сделали круг, присели на лавочку, снова круг и снова сели. Она вспомнила, как они ходили осенью по магазинам, болтая небрежно, или бесцельно брели и тогда, в молчаливой тишине, не возникало напряжения. Теперь же она чувствовала, как в Иване нарастает тревога — уж она-то за эти годы хорошо узнала его. Вдруг, не в тему предыдущей фразы, она сказала: «Товарищ Лукин, а не махнуть ли нам на праздники в Ленинград, прошлый раз зимой мы с тобой не попали в Летний сад. Там всё расцветёт. Я хочу с тобой погулять по Летнему саду».
Он молчал. Она посмотрела на него и увидела того прежнего Ваню, который никак не мог произнести в Абрамцево дорогие теперь ей слова и которые он с неимоверным трудом выдавил из себя уже вечером. Ей захотелось взять его под руку и прижаться к нему, но четырёхмесячная размолвка мешала ей.
Они встали и снова пошли. После долгого молчания, которое она не решалась нарушить, он произнёс:
— Я не могу с тобой поехать…
Она с нежностью посмотрела на него.
— Ванечка, я почти такую же фразу уже слышала два года назад. Ты повторяешься. Тогда ты говорил, что не можешь со мной больше встречаться, потому что… Я всё помню.
Он молчал и снова, как два года назад, не мог завершить. Тогда, давно, она просто с удивлением и интересом ждала — хватит ли у него сил признаться. Теперь же другое, радостное, чувство переполняло её.
— Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать. Не дуйся. Давай поговорим обо всём в Ленинграде.
Но то, что она услышала, было невозможным, невероятным — она отказывалась в это верить. Те далёкие слова «…потому что я люблю тебя» он произносил, глядя ей прямо в глаза, сейчас же он отвернулся и произнёс в сторону другие, страшные, слова:
— Я не могу с тобой поехать, потому что у меня свадьба… Вчера подали заявление.
Надя вздрогнула, не разбирая, прошла по луже, окружающая картинка перед глазами куда-то ушла, сжало в груди, она услышала свой голос:
— Где ты её нашёл?
— Мы с детства живём в одном подъезде.
— И в школе вместе?
— Нет, я же в математической школе, а в какой она школе и где после школы — я не знал.
— И как же встретились? — она спрашивала машинально, ужас произошедшего овладел ею.
— Лифт сломался, мы шли, у неё из сумки вывалился кефир, я был тремя ступеньками ниже и весь кефир вместе с осколками оказался у меня на брюках.
Надежда задумалась, гримаса страдания исказила её лицо.
— Как ты не понимаешь — это же всё женский спектакль, она просто хотела познакомиться.
— Даже если так, какое это имеет значение?
— Сколько ей лет?
— Двадцать шесть. Это важно?
— Для женщины — это критический возраст. Она просто хочет замуж.
— Ты осуждаешь её за подобное желание? И почему ты говоришь о ней так зло?
Какое-то время они шли молча, а потом Надежда ответила:
— Она украла у меня моё.
— Нет, она подобрала ничейное, брошенное.
Правда слов навалилась на неё. Она, которая никогда не лезла за словом в карман, не находила что сказать. С неё слетела наносная шелуха, она превратилась в обыкновенную женщину и спросила:
— Ты ей сделал предложение?
Иван не отвечал, тогда Надя продолжила:
— Меня ты замуж не звал.
Иван медленно глубоко вдохнул, задержал дыхание, потом с трудом медленно выдохнул. Ответил не сразу. И в его голосе смешались и досада, и боль, и злость.
— А разве моё признание два года назад после Абрамцево ничего не стоит? А разве не говорил осенью, что ты самая лучшая и высшее счастье для меня быть рядом? Чего же более сказать? И разве не является оскорблением и не отдаёт пошлостью предложение женщине идти под венец, если она не находит у себя ответного чувства?
Она молчала. Он продолжил.
— Ты исчезла из моей жизни на четыре бесконечно долгих месяца. Даже тяжелее — я постоянно видел рядом женщину, ставшую вдруг безвозвратно чужой. Где ты была?
— Ты не понимаешь женщин. Ты должен был бороться.
— Бороться? С кем бороться? И потом — я не олень, мне не самка нужна была, мне нужна была женщина.
— Как её зовут? Расскажи мне о ней.
— Вера. Она чудесная, замечательная, но… — Иван замолчал и, вероятно, подбирал слова и никак не мог найти, что же после «но».
Надя ждала. Наконец он сказал:
