вот это сюрприз! Так ты, значит, повторяешь мой путь! От всего сердца поздравляю тебя с решением остаться в Риме. Наверняка твоей дочери со временем разрешат навещать тебя, ты же не дочь Сталина. Отлично! Ты преподаешь русскую литературу и литературный перевод, и еще язык, то есть как раз то, что я преподавала в Принстоне, так что я знаю, какая это прекрасная работа. Я даже тебе немного завидую: твоя-то жизнь уже прояснилась, тогда как моя затянута серым (невзирая на оранжевые тона Аризоны и яркую зелень Висконсина) и сложна, как ты, собственно, и констатировала. Я пишу тебе из Висконсина, где провожу лето с семьей. Архитектор Фрэнк Ллойд Райт был родом из этого штата и основал здесь, в Спринг-Грин, университет с кампусом: чтобы было где учиться и жить будущим архитекторам. Я здесь со своей семьей — с мужем и с крохотной дочкой Ольгой… но еще и с
Ты пишешь, чтобы я была начеку, потому что эта секта может промыть мне мозги. Полагаю, мозги у меня прежние, и даже не уверена, что эта коммуна вообще хочет их кому-нибудь промывать. Уже абсолютно ясно, что им нужны были мои деньги — и они их получили. Еще ты спрашиваешь, зачем я обменяла одну несвободу на другую. Я и сама время от времени задаюсь вопросом, а могу ли я в принципе жить без присмотра? В детстве и ранней юности я жила в роскошной кремлевской темнице, а став взрослой, переходила от одного брака к другому, родив детей от двоих мужей: это тоже ограничивало мою свободу, пусть и на подсознательном уровне. Полученный мною опыт научил меня, что для обретения человеком истинной свободы, внутренней и внешней, ему требуются отвага и внутренняя сила. Я знаю, что во мне их нет, что, страстно мечтая о свободе, в глубине души я понимаю, что не могу с ней справиться. Прости, однако, мне эти умствования, дорогая, и попробуй влезть в мою шкуру: я страшно устала от вечного преследования журналистов, от того, сколько обо мне всего напридумывали, так что побег в оазис спокойствия поначалу принес мне облегчение. А еще я мечтала не только о семье, но и о ребенке, если уж двух своих старших оставила в Москве. Мне было сорок четыре, когда я выходила замуж, и это была последняя возможность родить ребенка и начать в новой стране семейную жизнь.
Ты спрашиваешь меня о моем муже и о том, любим ли мы друг друга. Уэс трудолюбивый и послушный, хотя слушается он не меня, а Ольгиванну. Теперь я уже понимаю, что вышла за него из жалости, он так печалился после смерти первой жены. А жалость — это же разновидность любви, верно? А он? На прошлой неделе мы сидели после ужина на веранде с гостями: с его сестрой Мардж, у которой я жила в Калифорнии после родов, и ее мужем Доном, профессором и калифорнийским политиком, чье настоящее имя — Сэм Хаякава; Доном его зовут только домашние. Мы вместе смотрели на оранжевую луну, которая поднималась из-за поросших лесом гор. И Уэс вдруг сказал: «Светлана, ты и дочка вернули меня к жизни. Я думал, что никогда больше не оживу. Спасибо!»
Меня это удивило. Видишь ли, по правде говоря, Уэс после свадьбы вовсе не ожил. Мы практически не разговариваем. Жизнь в коммуне очень мешает общению: с утра до вечера ты среди людей, каждый твой день распланирован по минутам. И главный враг семейного счастья — это миссис Райт. В последнее время старуха часто призывает меня в свой кабинет. Когда Уэс видит, что я возвращаюсь оттуда в слезах, он ругает меня: «Миссис Райт хочет тебе добра. Она любит тебя, а ты не умеешь отвечать ей тем же. Вот она и сердится. Ты сама виновата. Она любит всех людей и всех животных, она — мать для всего живого».
Марина, я искала сильного человека, чтобы он мог построить нашу семейную жизнь. Однако мой муж вот уже сорок лет живет в репрессивном режиме приказов и запретов, зависимости и подавления. Сколько раз я просила его уйти из коммуны, но он всегда так пугается, будто ему угрожает ссылка. Его родственники, прежде всего Дон, пытаются вытащить его оттуда, но — безуспешно. Уэс настолько психологически привязан к своей бывшей теще, что не мог бы жить не по ее уставу.
Он и с дочкой почти не разговаривает, не играет с ней. Уже решено, что Оля станет очередным архитектором школы Райта и всю жизнь проведет в коммуне «Талиесин», вместе с нами.
Лекция закончилась, прожекторы над сценой погасли. Светлана сидела посреди подиума одна, в полумраке; ей казалось, что повсюду царит абсолютная темнота и светло уже никогда не станет. Тем лучше, говорила она себе, по крайней мере никто меня не увидит. И как у осужденного на смерть проносится перед глазами вся жизнь, так и перед мысленным взором Светланы промелькнули те события, которые предшествовали нынешнему вечеру.
