Миссис Райт две недели назад позвала ее к себе и встретила улыбкой. Часто при встречах со Светланой старая дама принимала озабоченный, а то и насмешливый вид; впрочем, могла и просто не заметить. Что означает эта улыбка? Какая-то… вкрадчивая, определила ее для себя Светлана. Чего захочет от нее миссис Райт?
— Лекцию! — выпалила старуха и засияла, как если бы преподносила ей подарок ко дню рождения.
Светлана объяснила, что не может читать лекции, разве что изредка и людям, которых хорошо знает.
— Здоровье не позволяет, — добавила она искренне, имея в виду приступы паники, от которых ей так и не удалось окончательно избавиться.
— Вы всех тут знаете, мы же одна большая семья. И вы абсолютно здоровы, выглядите чем дальше, тем моложе. Так какую тему выберете? — И миссис Райт привстала, показывая, что разговор практически закончен.
— Нет, так не пойдет… — ответила Светлана, но хозяйка кабинета не дала ей закончить.
— Я спросила, какую тему вы выберете. Впрочем, это ваше дело. Можете остановиться на любой, имеющей отношение к культуре. Хорошего дня, — прибавила она холодно и сама открыла перед Светланой дверь…
Наутро ей принесли несколько программок, где сообщалось, что через неделю Лана Питерс выступит с лекцией, на которую приглашаются все члены коммуны, а также почетные гости. В тот день она не пошла в столовую на общий завтрак. Ночью ей приснилось, будто она идет по узкой тропинке вдоль крутого обрыва, то и дело спотыкаясь о камни. Несколько раз во сне она вскрикивала. Уэс прямо посреди ночи собрал кое-какие свои вещи и ушел спать в мастерскую. В столовой во время общего ужина Ольгиванна подозвала ее к себе и, глядя не на Светлану, а на гроздь винограда, от которой одна за другой неторопливо отрывала ягодки, произнесла равнодушно:
— Лана, надеюсь, вы понимаете, что из-за вашего слабого английского весь текст лекции вам придется написать. Однако читать по бумажке нельзя. Ни в коем случае. Выучите лекцию наизусть, иначе вы меня опозорите.
— Я напишу текст, — тихо ответила Светлана, стараясь, чтобы ее не услышали те, кто ужинал за столом Ольгиванны. Она ужасно стеснялась происходящего. — Но если можно, я бы предпочла его читать.
— Это исключено. — Голос миссис Райт звучал громко. Она неторопливо положила в рот очередную виноградину и медленно ее разжевала. — Повторяю: только глупцы читают выступление по бумажке. Вам, конечно, далеко до настоящего оратора, с Цицероном вас не сравнить… — Старуха скрипуче рассмеялась. — В общем, так: лекцию вы выучите на-и-зусть, потому что публика ожидается ис-клю-чи-тель-на-я.
Что же делать? Уехать? Но как увезти маленького ребенка? Ей же понадобится согласие и отца, и главы коммуны, то есть миссис Райт. Уэс такое согласие, разумеется, не даст, а Ольгиванна просто испепелит ее взглядом. А без такого разрешения охранники ее не выпустят. Кроме того, Светлана не хотела идти напролом.
День лекции приближался, и ей пришло в голову, что можно наглотаться каких-нибудь таблеток и угодить в больницу. Но она быстро поняла, что это невозможно: поступи она так при жизни отца, он бы преследовал ее насмешками и называл трусихой; миссис Райт была сделана из того же теста. Разве что принять этих таблеток столько, чтобы уж не проснуться. Однако Светлана подумала о дочери: нельзя, чтобы Оля осиротела.
Она решила полупрочитать-полупересказать письмо, отправленное ею в прошлой, еще советской жизни писателю Илье Эренбургу; черновик у нее, к счастью, сохранился. Она знала, что Эренбург с гордостью демонстрировал это послание Пабло Неруде и другим известным писателям.
Светлана достала из ящика черновик и пробежала его глазами. Вспомнила, как в 1957 году решила написать Эренбургу о том, какая идейная и интеллектуальная метаморфоза произошла с ней и ее поколением после смерти Сталина, когда появилась возможность прочитать романы Стендаля и других европейских классиков. Светлана переписала текст так, чтобы он стал понятен тем, кто не знает советских реалий, и подготовила заметки, поясняющие перемены, произошедшие в советских молодых
Накануне лекции ее мутило, а ночью снились кошмары: она в Индии и несет на голове сосуд, который ни за что нельзя уронить. А он тяжелый и пригибает ее к земле. Уэс ночевал теперь только в своей мастерской, дочка проводила целые дни в детском садике, зато ночью Светлана клала ее с собой, и во сне они согревали друг друга…
К лекции Светлана подготовилась, однако, когда за ней пришли, колени у нее подгибались. В зале ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок. В голове было пусто, желудок болел, в глазах темнело. Она читала текст, время от времени отрываясь от него, чтобы взглянуть на публику. Зал был набит битком, и Светлане чудилось, что смотрят на нее неприветливо, что ее лекция никому не нравится, что все готовы раскритиковать ее. Несколько человек ушли, не дождавшись конца. Светлане хотелось плакать. Она даже стала заикаться. Затем ей начали задавать вопросы… к этому она была не готова. Ей казалось, что мозг у нее окаменел — как и она сама.
