Ртуть полностью

– Вы бы перевели его, доктор, сказав, что живое тело пронизано организующим принципом, который есть зримый признак того, что механические тела, по крайней мере до поры до времени, едины с нематериальным принципом, именуемым Мыслью.

– Верно. Помните наш разговор о символах? Вы признали, что ваш разум не может манипулировать ложкою непосредственно и манипулирует её символом внутри себя. Бог может манипулировать ложкою непосредственно – мы зовём это чудом. Однако тварные разумы не могут – им нужен пассивный элемент, посредством которого действовать.

– Тело.

– Да.

– Однако вы сказали, что cogitatio и вычисление – одно и то же. В философском языке им бы соответствовало одно слово.

– Я пришёл к выводу, что они суть одно.

– Тем не менее ваша машина производит вычисления. Потому вынужден спросить: в какой момент она наполняется бестелесным принципом Мысли? Вы сказали, что cogitatio пронизывает тело и каким-то образом преобразует его в механическую систему, способную к действию. Пока соглашусь. В случае арифметической системы вы заходите с другого конца: создаёте механическую систему в надежде, что она воспримет в себя дух свыше, как Пресвятая Дева. Когда происходит Благовещение? Когда вы вставляете последнее колёсико? Когда поворачиваете ручку?

– Вы мыслите чересчур буквально, – отвечал Лейбниц.

– Однако вы сами сказали, что не видите противоречия между учениями о разуме как о механическом устройстве и о свободной воле. В таком случае должен наступить миг, когда ваша арифметическая машина будет уже не набором шестерён, но телом, в котором воплощён некий ангельский дух.

– Это ложное противопоставление! – возразил Лейбниц. – Бестелесный принцип сам по себе не даёт нам свободы воли. Если мы признаём – а мы должны признавать, – что Бог вездесущ и знает будущее, то Ему ведомы наши поступки до того, как мы их совершим – даже если мы ангелы, – и нельзя сказать, что мы обладаем свободной волей.

– Этому меня с детства учили в церкви. Так что перспективы вашей философии безрадостны, доктор, – свободная воля не согласуется ни с богословием, ни с натурфилософией.

– Так вы говорите, мистер Уотерхауз, и тем не менее вы согласны с мистером Гуком, что есть загадочное созвучие между Природой и работой человеческого мозга. Откуда оно берётся?

– Не имею ни малейшего представления, доктор. Разве что правы алхимики: вся материя – и Природа, и наш мозг – пропитана одной философской ртутью.

– И гипотеза эта нам обоим не по душе.

– В чём состоит ваша гипотеза, доктор?

– Подобно двум лучикам снежинки, Материя и Разум растут из общего центра, и хотя они растут независимо и несвязанно, развиваясь сообразно собственным правилам, тем не менее вырастают в полной гармонии и обладают одинаковой формой.

– Это всё метафизика, – только и смог ответить Даниель. – Что есть общий центр? Бог?

– Бог изначально устроил так, чтобы Разум мог постигать Материю. Однако Он делает это не постоянным вмешательством в работу Разума и развитие Вселенной… скорее Он с самого начала создал гармоничной природу Разума и Натуры.

– Итак, я обладаю полной свободой действий… но Бог заранее знает, что я сделаю, поскольку в моей природе действовать в гармонии с миром, и Бог – соучастник этой гармонии?

– Да.

– Странно, что у нас произошёл этот разговор, доктор, поскольку в последние несколько дней, впервые в жизни, я увидел, что передо мной открываются различные возможности, которыми я могу воспользоваться, коли захочу.

– Вы говорите так, словно нашли себе покровителя.

При упоминании Роджера в качестве покровителя у Даниеля дёрнулся кадык. Однако он не мог отрицать догадливости Лейбница.

– Может статься.

– Рад за вас. Смерть моего покровителя оставила мне очень мало возможностей.

– Наверняка в Париже есть знатные люди, которые вас ценят.

– Вообще-то, я подумываю отправиться в Лейден к Спинозе.

– Голландия скоро падёт… худшего места вам не сыскать.

– В Голландской республике хватит кораблей, чтобы перевезти двести тысяч человек из Европы, вокруг мыса Доброй Надежды, к самым дальним островам Азии, до которых Франция не дотянется.

– Мне это представляется чистейшей фантазией.

– Поверьте. Голландцы уже составляют планы. Вспомните, они создали половину своей страны трудом собственных рук! То, что сделано в Европе, можно повторить в Азии. Если Соединённые провинции окажутся под пятой Людовика, я хочу быть там, взойти на корабль, отправиться в Азию и вместе со всеми строить новую республику, подобную Новой Атлантиде, которую описал Фрэнсис Бэкон.

– Возможно, для вас, сударь, такие приключения – вещь статочная. Для меня – не более чем романтическая выдумка, – сказал Даниель. – До сего дня я всегда делал, что должен, и это вполне согласовывалось с предопределением, в которое меня научили верить. Теперь, возможно, у меня есть выбор, и выбор практический.

– Что бы ни вызывало поступки, результат их бесповоротен, – сказал доктор.