Ботов летал с молодыми летчиками, дружил со «стариками», отвечал за боевую готовность полка в новых суровых условиях, к которым привык сразу, с первых дней. Он летал, жил, не замечая лет, вот только полнота… Он округлился за один год, последний. Раньше ему говорили: склонен к полноте, но лишнего жира не было — характер не позволял. А вот здесь, на севере, позволил. Давно забросил гимнастику, а когда попытался встать на лыжи, понял: поздновато. Приличного стиля хватило на километр, да и то сердце стучало громко, и его удары словно отдавались во всех частях тела. Да, поздновато, черт возьми! Думал об отпуске, о горах, о море. Он приведет себя в порядок, но летать уже становится трудновато. Скоро конец. Теперь уж, наверняка, в отставку. Больше ничего не остается. Прибыл заместитель. С виду хороший парень, скромный и в войну поработал не плохо, но как он будет выглядеть воспитателем, командиром? Ботов изучал личное дело Астахова. Порядок! Старый инструктор. Заместитель по политической части говорил ему: «Трудно привыкает, держит себя особняком, иногда разговаривает покровительственным тоном. Кажется, самолюбив, кроме того, связался с этой…» Нет, Ботов не согласился с ним. Рано. Не так просто привыкнуть сразу. Астахов хороший летчик, а в настроении человека трудно разобраться, пока не поживешь с ним бок о бок. Черт его знает, что он оставил там, в центре России! И теперь Ботов не торопится менять своего первоначального мнения, но эти фокусы над морем… Что он хотел показать? Характер? Старые фронтовые привычки? Тогда дело дрянь. Но если это сделано летчиком в порыве азарта, летчиком, который еще не научился в достаточной степени владеть собой и летать в новых условиях, придерживаясь строгих правил, не совместимых с относительной свободой военных лет, то это еще полбеды. Ботов неважно разбирался в людях вообще, и никогда не ставил перед собой такой задачи, но летчиков он знал хорошо. К ним он присматривался всегда: и до войны, когда учил летать, и в годы войны, когда воевал с ними, и сейчас, в обстановке тревожного мира, когда каждую минуту нужно быть готовым вылететь на перехват возможного воздушного противника.
Но как же быть с Астаховым? Как понять его?
И Ботов решил все же попытаться найти доступ к душе Астахова. И, кажется, нашел…
Вечером, на разбор полетов, Ботов собрал весь летный состав. Астахов, Ягодников и Крутов, его помощники, сидели впереди. Ботов говорил о том, что, на первый взгляд, непосредственного отношения к прошлым полетам не имело:
— В авиации встречаются две нежелательные категории летчиков: одни отчаянны до безрассудства, бравируют своей храбростью, в полете создают для себя такие условия, с которыми не всегда можно справиться, в результате или бессмысленная гибель, или, в лучшем случае, потеря дорогостоящей материальной части. Другие слишком осторожны, и эта осторожность может стать трусостью. Они боятся самого процесса полета, и, если самолет попадает в сложную обстановку в воздухе, теряют способность соображать и управлять им. Который из них лучше?
Ботов молча всматривался в лица летчиков. Кто-то сказал: дрянь и то и другое. Ему возразили, предпочитая храбрецов. Вспомнили войну. Ботов мельком взглянул на Астахова. Астахов казался спокойным, равнодушным. Прекратив спор, Ботов продолжал:
