— Допустим, это было не совсем правильно с моей стороны, но ведь это было сделано из товарищеских побуждений!
Вас Вас встал между ними:
— Хватит, душа из вас вон. Оба хороши. Что вы, на самом деле…
И такое сильное желание помирить обоих было в его словах, в фигуре, на лице, что Астахов невольно улыбнулся. Разгладились морщинки и на лице Степана. Не все еще стало на свои места, что-то не было договорено, но напряженность отношений исчезла, и в этот вечер им было хорошо втроем, как и раньше.
На следующий день Астахов разговаривал с заместителем Ботова по политической части майором Пакевиным. Молодой, добродушный человек, с маленькими прищуренными глазами и веселым характером, он начал без предисловий, и это понравилось Астахову.
— Брось фронтовые привычки. Пойми, люди те же, только моложе, и прекрасно понимают, что в мирное время поощряют за исполнительность и умение повиноваться. Надо научить людей повиноваться. В этом подвиг мирного времени. В войну награждали за уничтоженного врага, сейчас тоже награждают, только за другое. Ты фронтовик, должен научить молодежь бить врага, как бил его сам, но научить без жертв. Их было достаточно в военные годы, может быть, будут и еще, но сейчас их не должно быть.
Николай вдруг почувствовал интерес к этим немудреным словам. Хотя в них ничего нового не было, но высказывались они от души человеком, который и на другой работе, куда был выдвинут, оставался все тем же летчиком, своим. Грубовато, но осторожно с ним разговаривал замполит.
— Чего тебя черти носили бреющим над морем без задания? Почему продолжал полет с неисправным прибором? Ведь это же прямая дорога к гибели, понимаешь, к гибели! Не равняй всех с собой. Ты справишься, другие нет. Из десятка один найдется, который последует твоему примеру, и кто знает, что будет с ним. Не тебе рассказывать об этом, бывшему инструктору-методисту.
Астахов вспомнил училище. Тогда он, совсем мальчишка, в учебном полете атаковал без задания появившегося в небе заводского летчика-испытателя. Потом кабинет начальника школы и почти те же слова. Если бы замполит был не летчик, было бы легче возражать… Все же учить надо на опыте прошлых боев и воспитывать в людях отвагу. Нужны примеры. Ничто так не действует на молодых летчиков, как примеры. Так было всегда в авиации, а возможные жертвы… впрочем, он согласен, их допускать нельзя.
— Через пару дней поедем на охоту, на гусей. Ни разу не был? Красота! Ружьишко у меня возьмешь.
Хоть и знал Астахов, что замполит нарочно переменил тему, он все же почувствовал удовлетворение. Оказывается, ему совсем немного надо, несколько слов, только доброжелательных, искренних.
— Бывай здоров! Отдыхай!..
К ним в комнату поселили четвертого жильца — инженера Половинкина, полнеющего, сорокалетнего мужчину, с круглым, хитрым лицом. Придирчивый, вечно чем-то недовольный и ворчливый, он был способен поднять шум из-за мелочей — брошенной на пол спички или куска бумаги. Может быть, именно эти качества и натолкнули командира на мысль сделать его ответственным за порядок в общежитии, и, если говорить честно, командир не ошибся: чистота поддерживалась, распорядок выполнялся, после отбоя шуметь не решались. Это, в общем-то, устраивало всех, хотя Половинкин и был как бельмо на глазу. В его словах, поведении и поступках находили много смешного. На аэродроме он был требователен и педантичен. Летчиков он делил на две категории. Одни летали и приземлялись без происшествий. Это были «классники». На таких Половинкин одобрительно и молча поглядывал. Но если кто приземлялся с «козлами», на рулении «сжигал» тормоза или сталкивался с препятствиями (бывало и такое!), то такие зачислялись в «пилотяги». Половинкин нещадно ругал их, не обращая внимания на солдат, на подчиненных, что противоречило уставу, при этом саркастически улыбался. Его предупреждали, доказывали недопустимость подобного поведения, но безуспешно. Вселение Половинкина — прибыли новые офицеры, и живущим в гостинице пришлось уплотниться — не вызвало восторга у друзей, но встретили они инженера подчеркнуто вежливо:
— С новосельем, Пал Палыч!
Койку установили у окна по его просьбе. Он сослался на возраст, на пошатнувшееся здоровье (на самом деле был здоров и крепок не по годам), но истинная причина выбора места заключалась в отопительной батарее, установленной под самым окном. Половинкин накрывал постель голубым ватным одеялом с белоснежным пододеяльником, резко отличавшимся от казенных грубых и темных одеял на других кроватях. И вдруг заметил стоявший на подоконнике ящик с луком.
— Хорошая вещь зеленый лук, но придется его вышвырнуть вместе с ящиком. Там тараканов чертова тьма.
«Началось», — подумал Астахов. Половинкин с брезгливой гримасой протянул руки к ящику, откуда тянулись к солнцу зеленые перья лука.
— Лук не трогай. Он общественный, значит неприкосновенный.
Это сказал Ягодников и провел рукой по верхушкам стрелок.
— Тараканы тоже общественные? Расплодили дрянь всякую. Я лук не трону, но имейте в виду, к утру не должно быть ни одной желтой сволочи. Включай плитку, готовь кипяток!
