Ночью Таня вызвала скорую помощь и Василия Зиновьевича: Фомин потерял сознание.
…Неделя. Таня перестала замечать, как день уходит в ночь. Окружающее не имело для нее никакого смысла. Она жила как бы вне времени и пространства, не думая, когда нужно спать, когда есть. Иногда проскальзывала мысль, что счастье, о котором она мечтала много лет, только коснулось ее и теперь уходит, уходит… Тогда она бежала к мужу. У нее была только одна дорога, дорога к комнате в госпитале, к их комнате. Сначала она не поняла, почему отдельная и почему ей разрешено быть там сутками. Перед тем, как допустить ее к Фомину, Василий Зиновьевич напомнил ей: «Он не должен видеть вас расстроенной… Я сказал то, что должен сказать жене…» И эти слова были как укол в сердце. Она тогда почти крикнула: «Дайте ему жизнь!..» Ей казалось, еще немного — и она не выдержит, но в палату к Фомину входила всегда внешне спокойная и только потом, дома, забившись в угол, без слез стонала. Сегодня утром он что-то писал и, когда она вошла, торопливо спрятал лист под подушку. Худое с синеватым оттенком лицо, плотно сжатые губы, вымученная улыбка и слабый голос:
— Ты видишь, я в полном сознании и, поверь, спокоен. Не мучай себя. Я много раз умирал… Привык. Но бороться уже не могу. Мои золотые часы, помнишь… подарок командующего. Найди Астахова, передай часы ему… обязательно передай. Адрес у Федора…
Его слова с трудом доходили до ее сознания.
— Ты будешь здоров, милый, будешь… Поверь, что все будет хорошо.
— Мне трудно говорить. Записка Астахову… Передай Федору…
Бледное лицо стало мокрым. Он широко открыл глаза, пытаясь что-то увидеть, и притих. Опять потеря сознания, в какой уж раз. Таня побежала за врачом, за сестрой, что-то кричала на ходу…
Потом белое каменное лицо, ставшее вдруг далеким, неземным и страшно спокойным. Она упала, ударившись лбом об угол кровати, но боли не было…
Сколько длилась ночь, Таня не знала. Когда она открыла глаза, увидела живое, крупное и очень доброе лицо, но не могла вспомнить, понять, кто это. В теле страшная усталость и желание лежать вот так, не двигаясь, ни о чем не думая. Домой ее привезли на машине. Кто-то поддерживал ее сильной рукой, но это рука не мужа… не мужа. В комнате два мальчика. Она машинально отметила про себя: один уже в школу ходит, другому рано. Вдруг порывисто обернулась и, как бы вспоминая что-то, остановила взгляд на молча стоявшем рядом с ней человеке в кожаной куртке. На его приветливом лице светлые глаза и беспокойная улыбка…
— Федя… Дорогой мой!..
Это разрядка. Федор знал, что она наступит. Об этом предупреждал врач, и в этой разрядке ее спасение. Кто знает, не будь его в тот трагический день рядом с ней, что было бы? Сознание Тани было напряженным, она была на краю пропасти… Федор слегка прижимал ее вздрагивающие плечи и с болью в сердце слушал, как глухо рыдает эта женщина, жена его друга. Слезы, молчаливые, крупные, лились у нее по щекам и падали на его рукав… Когда Таня несколько успокоилась, он усадил ее на диван и ушел. Таня осталась с детьми. Они, дети, вернут ее к жизни скорее, чем он. Старшему сказал тихонько в коридоре: «Тетя Таня больна, расстроена. Рассказывай ей что-нибудь и не оставляй одну».
Несколько минут Таня молча смотрела на притихших ребят. Федор ушел к Дмитрию. Сейчас он там нужнее, чем она. Что-то надо делать… Она встала и перетащила матрац на диван. Матрац широкий, и она не могла понять сразу, почему вдруг диван стал таким узким.
— Тетя Таня, спать рано. Мы не хотим. Будем ждать папу.
Ах, да! Действительно еще день. Это она хотела лечь и как-нибудь уйти от страшной действительности. Надо накормить детей. Она пошла на кухню вместе с ними, нарезала маленькими ломтиками картофель, налила на сковороду масла и ждала, пока оно не стало потрескивать, а кусочки картофеля не начали покачиваться в кипящей жидкости. Много масла. Где-то было молоко, хлеб. Только бы ребята не обиделись. Вдруг не понравится! Она смотрела, как маленькие рты раскрывались, втягивая в себя кусочки горячего картофеля и смешно чмокали губами, особенно тот, поменьше который…
— Тетя Таня, можно немного соли и помидор? Они на окне.