«…По-прежнему летаю… испытываю новое, что дает наука. Люблю свой труд и радуюсь. Как сильно шагнула авиация вперед! Уверен, что скоро будет проложена дорога к планетам. Бывают и горькие дни. Недавно хоронили товарища. Он был вдов. Жена умерла в последний год войны. Остались двое пацанов. Хорошие ребята! Теперь это мои сыновья. Если бы вы знали, как я привязан к ним! Не знаю, что такое собственные дети, но они не могли бы быть для меня дороже вот этих маленьких «сирот». Я поставил слово «сирот» в кавычки, не люблю его. Я бы выкинул его из русского языка к чертовой бабушке (извините за выражение). Унижающее, отвратительное слово! У моих ребят нет матери. Говорят — надо жениться. Не могу. У меня много друзей среди мужчин, а вот женщины нет. В любовь молодой не верю, да и вряд ли она сможет быть матерью м о и х детей, а женщина примерно моего возраста еще не пересекала моего пути, иначе я ее перехватил бы. Не считайте меня нравственным уродом. Уж так получается.
Великий привет Тане! Помню ее задиристой, гордой и страшно независимой. Не имею представлений, как вы живете! Нужно ли писать о своем желании видеть вас? У меня нет никого на этом свете, кроме моих пацанов. На днях в отпуск. Предлагают санаторий, но не с моим характером ехать туда. Не нахожу никакого удовольствия валяться на пляже и греть живот, а вот посетить старый город, где вырос, где учился, — с удовольствием! Вы чувствуете, к чему я клоню? Ну и нахал! Я даже не спрашиваю, можно ли приехать к вам, а просто выезжаю. Забираю хлопцев, и — айда! К вам!
Чтобы скрыть волнение, Таня еще раз перечитала письмо. Она помнит Федора так же хорошо, как и Витю Корнеева, как Астахова. Друзья юности… Федор на заводе, Виктор погиб, Астахов где-то за полярным кругом, в Арктике. Дала ли ему эта дикая пустыня успокоение!? Друзья юности! Очевидно, их никогда не забудешь. Разве можно забыть, как начиналась жизнь, забыть пору больших и сложных переживаний, пору первой любви…
Таня мельком взглянула на Дмитрия. Он умеет молчать, когда нужно молчать. Только брови насуплены… В такие минуты он чуть-чуть в стороне. Она рядом, но что-то уходит на минуту, не больше, затем возвращается с обостренным чувством.
— Это же чудесно! Ты ведь тоже хочешь его видеть?
— Очень. Я буду ждать его приезда, как праздника.
Вечером, когда пришли Шамин и Шаталов с женами, Таня часто возвращалась мысленно к Федору и радовалась близкой встрече. Мужчинам она приготовила коньяк, закуску, а женщин увела в соседнюю комнату, где пили чай. Таня чувствовала себя спокойно, когда была рядом с этими людьми. Тревога растворялась где-то в сознании, и крепла уверенность, что все будет хорошо, и Дмитрий поправится, и впереди у них много лет здоровой жизни, много встреч с друзьями, много радости.
Разошлись часам к одиннадцати. После ухода друзей Фомин сел на кушетку и опустил голову на руки. Таня заметила, как изменился цвет его лица: побелели губы, на бледных щеках резко обозначились красные прожилки. Глаза усталые, грустные и тревожные. Таня опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои.
— Тебе плохо? Может быть, вызвать Василия Зиновьевича?
— Не надо. Обойдется. Утром завтра…
Он говорил нерешительно, словно выжимая из себя слова. Достал нитроглицерин. Таня продолжала наблюдать за ним и, когда он улыбнулся, успокоилась тоже.
— Ничего, Танюша. Немного опять… Чудесное средство…
— Скорее в постель. Ты устал!
