Боже мой! Она забыла соль и помидоры, свежие. Они привезли с собой. Таня подала соль, вымыла под краном помидоры и опять смотрела на маленьких людей. Их настороженные глазки неотрывно устремлены на нее тоже. Они не понимают, ничего не понимают! «Таня, милая, у нас нет детей…» Какую жизнь ты прожил, дорогой мой! Не перед тобой ли нужно стоять на коленях и мне и людям, которым ты отдал все, что у тебя было: сердце и жизнь. Какую жизнь! Вот они, маленькие человечки, отец которых погиб за них. Они будут строить новую жизнь, но пока ничего не понимают. Старший что-то говорит, губы его улыбаются, а глаза… В них страх и еще что-то. Таня отворачивается и видит кожаную куртку на спинке стула перед письменным столом. Все на своем месте, все, только его нет и никогда не будет. Она провела рукой по холодной щеке и застонала… Нет, нет, нельзя! Ребята бросили есть. Маленький прижался к руке брата и вот-вот заплачет. Таня села на стул, взяла их руки в свои и ласково притянула к себе. Может быть, два детских сердца почувствовали большое горе этой взрослой женщины, а может быть, это уже были люди, способные страдать при виде страдания других. Они не отвернулись испуганно, не отняли своих рук и не плакали даже, только тихонько прижимались к телу женщины, вдруг ставшей им близкой…
…В последние минуты траурного митинга Федор боялся за Таню, боялся ее глубокого молчания, ее равнодушия. Пустой, безжизненный, неестественно спокойный взгляд, и, казалось, нет живых черт на постаревшем белом лице и ни одной слезы, только дрожащие губы. Залп десятка карабинов. Для нее и этого звука не существовало: он не доходил до сознания. Федор последний раз всматривался в лицо Фомина и вспоминал; почти таким же оно было на фронте, когда санитарный самолет увозил его раненого в тыл: спокойная сосредоточенность, две глубокие морщины у губ. Нет смерти на этом лице. Оно осталось живым, и только усталость… Много видел Федор мертвых лиц, они были мертвыми, именно мертвыми, только с одних не успела сойти ненависть, на других оставалась мучительная боль и удивление на многих. Они, казалось, не могли понять, поверить, что смерть рядом, как что-то чужое, противоестественное, совсем не нужное. Но вот лицо, выражающее спокойную умиротворенность, лицо человека, у которого смерть не вызвала ни чувства ненависти, ни страха, ни удивления… Лицо человека, который жить уже больше не мог. Смерть его не застала врасплох. Он знал, что она придет. Знал еще врач, но врача она пугала, а человека, который должен был умереть, — нет. Еще минуты. Звуки оркестра. Невольно Федор подумал: ненужная традиция. Траурная мелодия рвет сердце на части, сердце, которое и так надорвано. Таня опустилась на землю, прильнула к гробу, провела рукой по волосам мужа, поцеловала мертвые губы. Звуки Гимна Советского Союза. Последний ком земли…
В машине друзья мужа, ее друзья. Шамин, Василий Зиновьевич, Федор. Ехали молча. Таня не нуждалась больше в физической поддержке. Она хотела быть одна, только одна. Дома она ушла в спальную комнату. Ее не удерживали.
— Так лучше. Пройдет. Она сильная женщина. Не надо трогать ее до утра. — Василий Зиновьевич придержал за руку жену, пытавшуюся войти вслед за Таней.
— Помянем тихо. Садитесь, друзья.
Выпили по стакану вина, чокнувшись со стопкой, поставленной в центре стола.
— Сгорел… сгорел… — Шамин вглядывался в портрет Фомина. — Напишут люди о такой жизни, о такой смерти, поверит ли молодежь будущего, какой ценой добывалась для них жизнь, счастье?
— Как написать! Поверят. Не имеют права не поверить, — Федор повернул голову на диван, где спали дети погибшего летчика-испытателя, его дети.
— Поверят. Может быть, не смогут понять всей глубины чувств, но поверят, иначе не было бы смысла так умирать, умирать за их будущее.
