И вот наконец она дома. Дмитрий днями пишет, пишет торопливо. На лице тяжелая сосредоточенность. Теперь у Тани как бы две жизни. Когда они рядом, она прежняя, ласковая, веселая, ни одного беспокойного взгляда. Только такой он и видит ее. Но, когда он занят или задумчиво смотрит в пространство, не замечая ничего кругом, Таня с отчаянной тревогой наблюдает за ним. Ей страшно… Она была у Василия Зиновьевича, была одна и узнала то, что должна знать жена. Не санаторий ему нужен, и ни к чему стали десятки пленок кардиограмм. Нужна спокойная жизнь, на которую он, Дмитрий, неспособен. «Лучше сгореть за день, чем тлеть годы».
Тане хотелось крикнуть громко, не сдерживаясь… «Димка, что же делать? Помоги мне!» Этот крик звучал в ней и только для нее. Вчера она разговаривала с Шаминым и начальником порта — летать пока нельзя. Ей предложили другую работу, временно, на месте, пока не поправится муж. Как сказать об этом Дмитрию? Как объяснишь ему причину, почему она на новой работе? «Смотрите за ним. Будьте рядом. Создайте ему покой. Может быть, рискнем на операцию… Если разрешат». Об этом говорил Василий Зиновьевич. О, она прекрасно понимала, что операция невозможна и что жене тоже не все можно говорить. Доктор часто навещает их. Говорят обо всем, только не о болезни. Шамин тоже приходит. Сегодня они придут с женами. Таня любила эти маленькие семейные вечера. Хорошие друзья у них. Шамин, со своей грубоватой откровенностью, убежденный материалист, и Шаталов, всегда оптимистически настроенный, начитанный и любопытный ко всяким проявлениям жизни, знающий и любящий жизнь. Два разных человека, они чем-то походили друг на друга. Фомин тоже любил такие встречи, и Таню это радовало. Вся ее жизнь теперь была подчинена одному желанию: все, что угодно, только бы Дмитрию было хорошо. Сказать ли сейчас, что она бросила работу, или потом, позже? Таня посмотрела через плечо мужа на исписанный неровным, торопливым почерком лист бумаги, прикоснулась губами к его щеке.
— Не могу понять, каким образом в наше время существуют люди, равнодушные к окружающему, к природе, к человеческим судьбам, к их горестям и радостям?.. Мне трудно объяснить их внутренний мир.
— А ты подальше от них. Описывай жизнь живых людей, а не живых покойников. Вряд ли на фронте ты видел равнодушных.
— Но они существуют. Мы их порой не хотим замечать, но ведь они есть, есть как проклятие, как что-то противоестественное… Недавно я видел человека с протезом вместо ноги. Учился ходить. На улице зацепился за угол дома и еле удержался от того, чтобы не упасть. Он страдал, но не от физической боли. Он глядел на здоровых людей, которые проходили мимо, не останавливаясь, лишь бросая сочувственные взгляды; они готовы были прийти на помощь, но в этом не было нужды. Двое, проходя, засмеялись… Я не знаю причину их смеха, но любой смех в ту минуту был оскорбителен. И это представители молодежи. Эти даже на помощь не пришли бы…
— Такие выведутся со временем.
— Нет смысла ждать. Их надо выводить. Помнишь? «Не бойся врага. В худшем случае он может тебя убить. Бойся равнодушных. Они не убивают, не предают, но своим молчаливым согласием способствуют, чтобы в мире было и убийство и предательство».
— Я думаю, ты преувеличиваешь, дорогой. Даже если человек дурно воспитан, его воспитает сама действительность.
— А пока будет длиться это воспитание, они будут портить жизнь!
— Скажи, Дима, тебе всегда хорошо со мной?
Таня внезапно переменила разговор, заглядывая ему в глаза. Фомин, казалось, не удивился вопросу.
— Всегда.
— Мне тоже. Я решила больше с тобой не расставаться ни на один день.
Тане в эту минуту казалось, что он слышит тревожный стук ее сердца.
— Я знаю. Решила давно, но зачем молчала? Мне, на самом деле, трудно без тебя. Напрасно ты скрывала свои визиты к Василию Зиновьевичу. Знаешь, Танюша, когда у человека что-то не так там, внутри, когда он, скажем прямо, неизлечимо болен, он делается настороженным, мнительным, до предела любопытным. Трудно что-либо скрыть от него. Я же отлично тебя знаю и мысли твои тоже. Но я сдаваться не собираюсь. Меня так просто не опрокинешь на спину. Дважды судьба пыталась это сделать и дважды терпела поражение.
Какая сила вывела ее из равновесия, она не могла бы этого сказать! Еле сдерживая слезы, Таня уткнулась лицом в его плечо… Потом прошло, и она вдруг обрела уверенность, что он будет жить, жить долго. Как она могла бросать его одного на недели? Его жизнь — это ее жизнь. Она будет делать все, чтобы он был здоров.
— Жаль, у нас нет детей…
Таня зажала ему рот рукой, с обидой глянула на него.
— Обещай никогда не говорить об этом. Мне нужен ты, и только ты…
Тревожное чувство исчезло. Они наслаждались покоем. Потом Фомин из ящика стола достал конверт.
— Ты Михеева помнишь?
— Федю? Конечно. Он работает испытателем. Почему ты его вспомнил?
— Письмо от него. Почитай.
В памяти возникло доброе, крупное лицо Федора. Он и Астахов спасли ее мужа там, на фронте, его бывшие ученики, друзья. Таня читала письмо и вспоминала годы юности…
