Скоро девушки вышли из комнаты. Одна только Таня Родионова осталась молча сидеть у стола. Подруги давно знали ее склонность поразмыслить наедине и обычно не мешали этому. А лист почтовой бумаги, очевидно предназначенный для письма, обеспечивал ей полную неприкосновенность. Но карандаш так и не прикоснулся к бумаге. Куда посылать письмо? На этот вопрос никто не может ответить: ни подруги, ни штабы различных полевых почт. Ей неизвестно ничего о Николае: где он, какой он теперь, жив ли. Они успели обменяться только несколькими письмами, потом связи не стало. Таня верила в счастливый случай и ждала, надеясь в душе на то, что Астахову легче ее найти: девушек-добровольцев, бывших спортсменок аэроклубов, не так уж много; они собраны в отдельные полки, о работе которых знает армия.
Как много осталось нерассказанного за все эти годы! Даже трудно представить себе, что когда-нибудь можно будет все рассказать любимому человеку. Вот теперь их самолеты все чаще используются для связи и по другим заданиям без взрывов бомб и пулеметного треска. Нет надобности этому «аэроклубу» решать сложные боевые задачи, когда грозные «илы», «яки», «туполевы» застилают все небо днем и ночью. А ведь был 1942 год, когда Гитлер награждал железным крестом за каждый сбитый У-2! Ведь именно их немцы называли «летучей смертью»! Да, многое изменилось в ходе военных лет. Иногда Тане казалось, что она позабыла лицо Николая, не может его мысленно представить себе. Это грустное чувство владело ею и сейчас. Она попыталась, как делала и раньше, припомнив, нарисовать лицо Николая на бумаге, его губы, вздрогнувшие от улыбки. Нет, это совсем не те губы. Пожалуй, в их сомкнутых линиях ощущается скорбь и усталость. И глаза получились совсем не те: без мальчишеского лукавого света. Потом под ее рукой круглое лицо неожиданно удлинилось, суровые тени легли на него и сделали щеки впалыми, глаза смотрели с какой-то упорной силой из-под приспущенных век, и Таня растерялась, поняв, что она нарисовала лицо капитана Фомина. Она скомкала и изорвала листок. «Николай, Коля». Может быть, и он теперь стал таким?.. И Фомин ведь был другим в аэроклубе. Что ж, если у Николая теперь такое лицо, сильное, но усталое, она будет любить его еще больше. На этом мужественном лице словно запечатлелась трудная повесть войны… И все-таки письмо решительно не получается. Да и некуда писать. Пожалуй, надо идти к подругам.
На земле девушки удивительно быстро приспосабливались к фронтовым условиям, превращая свои землянки в неожиданно уютные комнатки с занавесками, накидушками и туалетными столиками.
Бегство немецких «завоевателей» было настолько быстрым, что девушки в брошенных домах находили обстановку, которая позволяла со всеми удобствами отдыхать. Но Зина часто увлекала подруг на аэродром, к самолетам, проклиная и немцев, и их кровати с мягкими перинами, уверяя, что от этих перин пахнет потом.
Здесь, на аэродроме, их и застала Таня. Дул холодный ветер. Временами он забирался под моторные чехлы и стучал ими о сталь цилиндров. Ночь обещала быть ясной и пронизывающе холодной.
— Подумать только, у нас на Смоленщине еще снежок хрустит под ногами, а здесь дрянь какая-то. И вроде есть снег, и нет его. — Зина недовольно нахмурила темные брови и прижалась к подругам.
— Никогда не согласилась бы здесь жить. Вот прилетим в свои города и начнем устраиваться. — Нина Коробова вздохнула и мечтательно продолжала: — С чего начнем? Во-первых…
— Замуж выйдем, — прозвенел чей-то голос.
— Кто как сумеет, — невозмутимо продолжала Нина. — Во-первых, оденемся в светлые платья с воланчиками; во-вторых…
— Детишками обзаведемся, — перебил тот же насмешливый голос.
— Да брось, Вера. Это мы всегда успеем. А как ребята очерствели…
— А ведь и правда, девушки. Помните, мы перегоняли самолеты. На Кузнецком аэродроме встретила я своего штурмовика. Думала, он упадет от радости, а он посмотрел на меня каким-то тоскливым взглядом, поцеловал и говорит: «Спешу, Веруся, на фронт. После войны наверстаем все». А теперь затерялся где-то… — Вера Слуцкова грустно улыбнулась. Легкая тень прошла по ее лицу.
— А вы меньше думайте о своих благоверных, — наставительно проговорила Нина, — на своей земле что-то вы не говорили так часто об этом.
— Там другое дело: земля веселила — своя ведь.
В стороне от аэродрома прошли на малой высоте штурмовики. Они промчались с металлическим гулом, и девушкам показалось, будто всколыхнулся воздух. Этот звук вдруг слился с грозным пением тяжелых бомбардировщиков, идущих на Запад. Земля наполнилась радостным гулом, и небо, казавшееся до этого пустынным и равнодушным, стало живым и близким. Девушки попрыгали с мест и прислушались.
— С утра шли свежие войска и танки. А теперь авиация. Через несколько часов услышим снова: «Говорит Москва». Красота какая, подружки!
— Эх, как увижу эту картину, страшно хочется лететь туда, за линию фронта.
— Теперь жди приказа. У нас всегда так: к концу операции добивать летаем. А в общем здорово! Довоевались фрицы.
