Это было так просто и так неожиданно для Астахова, что он несколько раз оглянулся на соседей: испытывают ли они такое же чувство волнения и гордости, какое бывает только при встрече с чем-нибудь прекрасным, с самым лучшим на свете?
По пути в полк Астахов вспомнил встречу с Евсеевым и усмехнулся.
На совещании он чувствовал на себе взгляд бывшего командира. В перерыве полковник подозвал его.
— Где я вас видел, лейтенант? — морщил он лоб.
— Старший лейтенант, товарищ полковник, — вежливо поправил Астахов и, испытывая неловкость, поспешно ответил: — В начале войны прибыл к вам в полк. Астахов — моя фамилия.
— Ну вот наконец-то, — и на лице полковника отразилось такое облегчение, будто он решил сложную тактическую задачу.
— Ведомый у Губина. Помню и хвалю. Смелый летчик. А вот я с летной работы ушел. Говорят, стар стал.
Астахов невольно посмотрел на моложавое полное лицо полковника.
— Ну, что ж, — после минутной паузы продолжал он, — передавай привет старикам, которых я знаю, с которыми вместе принимал первые удары врага. Заходите, рад буду.
— Благодарю, товарищ полковник.
Астахов хотел спросить, куда заходить, но раздумал. Глядя вслед удалявшемуся молодцеватым шагом полковнику, он невольно вспомнил, как жалко и беспомощно выглядел Евсеев на аэродроме, закутанный в шарф… «Как расцвел вдали от огня!»
В пасмурный, туманный день, когда летчики вынуждены в бездействии стучать костяшками домино и ждать, Виктора Корнеева привели в общежитие в состоянии полнейшего опьянения. Помутневшими голубыми глазами он посмотрел на товарищей, стараясь держаться прямо, но голова качнулась, поискала в воздухе точку опоры и, не найдя ее, опустилась на плечо Абашидзе, который привел его черт знает откуда.
Все вскочили с мест. Пожалуй, это было впервые не только в эскадрильи, но и в полку. Летчики выпивали в меру, не превышая фронтовых норм в праздники и зимой или во время отдыха в полевых условиях. Кое-кто пробовал «прикладываться» за освобожденные города, но это было осуждено: города освобождались почти ежедневно.
Необычное зрелище развеселило летчиков.
— Посмотрите, какого красавчика я привел вам, — Абашидзе все еще поддерживал Корнеева, пытаясь поставить его прямо для всеобщего обозрения. С комичной вежливостью он провел рукой по Витиным взлохмаченным волосам.
— Нет, милый, стой! Фу, какая идиотская улыбка. А ну, улыбнись еще, это к тебе страшно идет. Где нализался?
Корнеев пробормотал что-то невнятное. По лицу его блуждала виноватая улыбка.
— Положи его спать и укрой получше, — сказал кто-то.
— Верно! А выспится, мы ему устроим похмелье, — и Широков добавил с ухмылкой: — Не иначе, его Олеся довела.
Через минуту, тихо посапывая, Виктор спал. Ребята притихли.
Абашидзе прервал минутное молчание:
— Говорят, жизнь без любви — все равно, что холодец без хрена. Нелепость… Вообще, может быть, это и правильно, но как любить в такой обстановке? Можно размазней стать, тем более, если попадется такая недотрога, вроде Олеси Шевчук.
— С тобой трудно согласиться, — в тон товарищу ответил Широков. — Настоящая любовь требует борьбы. Тогда она крепче. Такую дивчину, как Олеся, надо завоевать. Она себе цену знает. Я иногда смотрю на нее — душа радуется, до чего красива! Виктор влип не на шутку.
— А Виктор-то может выйти из строя на несколько суток, если о попойке узнает Губин. В таких случаях он меньше пяти суток ареста не дает.
Летчик Дорошенко, невысокий, не по летам полный, посмотрел на Астахова.
— Пожалуй, верно, — Астахов невесело улыбнулся, поняв, чего хотят летчики. — Если до командира дойдет, Корнееву пощады не ждать, а если я немного поменьше дам, то… за один проступок два взыскания не дают. Может, простим, а?
Астахову принять решение было не очень просто: Виктор — его старый друг, но и проступок был из ряда вон выходящий Он должен быть наказан.
«И как это его угораздило напиться? — размышлял Николай. — Один он этого сделать не мог. Кто-то ему помог».
Николай снова посмотрел на безмятежно спящего друга и не мог сдержать улыбки: первый раз за все годы видел он товарища в таком состоянии. Спохватившись, он сказал Широкову, непосредственному начальнику Виктора:
— Трое суток ареста. Когда проснется — принесите молока в бутылочке, желательно маленькой. Доигрывайте в домино без меня. Я скоро вернусь.
Когда он вышел, Широков подошел к койке Корнеева и, смотря на его бледное лицо, сказал:
— Трое суток, дорогой товарищ. Трое суток будешь ходить по земле и с тоскою глядеть в небо.
Виктор в это время неожиданно зашевелился, приподнялся на локте, совершенно очумело спросил: «А?» — и тут же снова повалился на койку и заснул.
— Спи, младенчик, — ответил Широков. — Записка об аресте будет готова к твоему пробуждению.
В Олесю Шевчук Виктор влюбился сразу, «с первого взгляда».
