Не часто удается пройти войну под началом одного командира, а если, к тому же, в командире души не чаешь, тогда это уже счастье.
Астахов с чувством глубокого удовлетворения прослушал приказ и, радостно улыбаясь, взглянул на Губина, стоявшего с чуть побледневшим лицом. Затем он перевел взгляд на полковника, который читал приказ командующего.
Что это — случайность? Или это то, о чем обычно говорят: чего только на войне не бывает!.. Бывший командир этого же полка майор Евсеев, теперь в чине полковника, подтянутый и моложавый, со свежим красным лицом, неторопливо вложил приказ в объемистую папку и коротким шагом подошел к члену Военного Совета. Приняв почтительную позу, он что-то сказал ему.
Член Военсовета поздравил Губина с назначением, энергично тряхнув ему руку, и только тогда в сопровождении полковника Евсеева направился к командному пункту. Губин еще минуту молча смотрел на летчиков и, как бы вдруг очнувшись, вскинул голову и с металлическими нотками в голосе проговорил:
— Я думаю, историю моей жизни вам рассказывать нет смысла.
Летчики зашумели, заулыбались. Астахов забыл о Евсееве, прислушиваясь к словам Губина.
— До этого назначения я замещал командира, уехавшего в академию, вы это знаете. Воюю с вами давно. Угробил тридцать шесть самолетов германской армии.
И опять на лицах широкие улыбки. Кто-то не сдержался и торопливо проговорил:
— Вас Геринг помнит еще с сорок третьего…
— Наш полк ни единым проступком не запятнал честно добытого в боях гвардейского знамени. Даю вам слово советского офицера, что, во имя доброй славы Родины и полка, жизни не пожалею. Верю себе и верю вам, с которыми дошел до стен фашистской столицы! Перед нами одна задача: окончательно очистить небо от самолетов с черной свастикой.
Никогда еще Астахов не видел Губина в таком возбуждении. Ему захотелось оглянуться и на свою собственную жизнь. С гордостью подумал Николай, что за каждый день войны он может отчитаться перед людьми и своей совестью. На его груди четыре боевых ордена и на кителе погоны старшего лейтенанта. Ему доверено командование эскадрильей. Одно только скверно: давно не видел родных краев. Чужая земля ему кажется серой и мрачной, и он, изучая районы полетов, с трудом укладывает в голове названия городов и поместий, все эти «берги» и «бурги», которые так же скучны на земле, как и на карте.
Астахов не сомневался в том, что Губин ознаменует вступление на новую должность вылетом всего полка. Думая об этом, он медленно шагал к самолетам своей эскадрильи. На полпути его перехватил посыльный с приказом явиться к командиру. Астахов торопливо побежал на КП. Губин, не ожидая доклада о прибытии, подошел к Астахову и слегка сжал ему локоть.
— Вот что, батенька, поедешь в штаб и немедленно. Получишь документы и отправишься к танкистам на совещание. Не таращи глаза, сам знаю, что командировка необычная и очень ответственная. Там будут, кроме тебя, истребителя, бомбовозы и штурмовики в качестве представителей авиации. Записывать ничего не дадут. Запоминай лучше.
Губин сел, дал папиросу Астахову, и оба закурили. С наслаждением затянувшись, он продолжал:
— Наши войска держат в мешке армию генерала фон Крейца, отказавшегося капитулировать. В центре мешка город, будь он неладен, с мирными жителями. Нужно ликвидировать армию Крейца, но сохранить город и население. Для этого должно быть хорошо продуманное взаимодействие всех видов оружия. Узнаешь обстановку, получишь данные — и назад. Имей в виду, там будут в основном полковники и генералы. Как бы ты не оказался самым маленьким. Держи себя как представитель истребителей и не робей. Понятно?
— Кажется, да, товарищ майор.
— Ну, езжай. Машина у штаба? Ни пуха ни пера.
Астахов знал, что представителями авиации в наземных войсках, как правило, бывали старшие офицеры, поэтому он был немало польщен доверием.
Через день из штаба танкового соединения он вышел с покрасневшим, разгоряченным лицом. Его неожиданно и глубоко взволновала планомерность, с которой двигались войска. С тех пор как перешли границу Германии, ему часто казалось, что войска идут «напролом», идут, пока какое-либо препятствие, вроде скопления мощных огневых точек, не остановит их на короткое время для учета обстановки и выработки маневра.
Астахов вспоминает о том, как в его полку летчики недоумевающе пожимали плечами: почему армия, завершив окружение немецкой группировки, вдруг остановилась, и они третий день патрулируют над аэродромом, не вылетая на прикрытие своих, наступающих войск. Теперь Астахов понял, почему.
— Ни сила фашистской армии, ни их укрепления не могут остановить наших людей. Это совершенно ясно, но командование, как всегда, предлагает капитуляцию окруженным войскам, чтобы избежать кровопролития, и если от этого отказывается выживший из ума гитлеровский генерал, мы заставим его сделать это силой, но необходимо сохранить город и его жителей. Мы не можем отнестись безучастно к судьбе простых немецких людей.
Командующий сказал это спокойно и торжественно.
— Такова была и остается миссия нашей армии-освободительницы.
