— Брось, Коля. Все чепуха. Не обижайся на нас. В конце концов есть два рода женщин… — и это говорил Крутов, скромный человек. Степану это бы больше шло. Астахов резко обернулся к Крутову. Опять провал. Что-то не так… Степан застыл с вилкой в руке. Вас Вас выглядел смущенным, почти испуганным. Астахов минуту пристально смотрел на него и вдруг вместо оскорбленного самолюбия и обиды взрыв смеха. Пронесло. Смеялись все. Щекотливая тема. И Астахову нужна была разрядка. Он убедился, что они совершенно не знают Полины и не могли знать. Кроме того, он верил в их доброжелательность. Смеялись долго. О Полине больше не говорили. После ужина Астахов надел куртку.
— Я вернусь скорее, чем вы думаете.
— Передавай привет. Всех вам благ…
…Не испытывала Полина раньше такого странного и мучительного состояния: любовь и сомнения, неизвестность, желания большого счастья и непрочность ее положения, ее жизни. Она всегда верила людям, верила слепо, и вдруг оказывается, только ей нет доверия со стороны тех же людей. Жизнь когда-то казалась ей легко доступной и не было необходимости завоевывать свое счастье. Оно кругом, рядом, позови только. Она не знала его, когда оно действительно было рядом. Жизнь многообразна. От всего по кусочку и всегда будешь сыт. Всюду хорошие люди. А разве бывают совсем плохие? Разве каждый не старается жить, как она сама, и поступать так же? Однажды ей говорили: катишься по волнам, да еще от земли, от берега. Утонешь. Сейчас она по-новому вдумывается в смысл этих слов. Двадцать восемь лет, а берега не видно. И почему беспорядочные болезненные мысли мучают ее, когда она ждет его, Николая? И прошлое всплывает в памяти более отчетливо, беспорядочное прошлое… В двадцать лет она успела изъездить полстраны. Рано бросила учебу и ринулась в гущу лесов, сначала в Сибирь, потом на Дальний Восток. Привыкнув выслушивать упреки родных, жизнь с которыми последние годы была для нее невыносимой, она не придавала им значения и вырвалась на волю, чувствуя себя свободной и абсолютно независимой. Об этом она всегда мечтала. Независимость! Нельзя сказать, чтобы она не любила своих родных. Они были добры к ней, по-своему добры, но держали ее с ранних лет в таких рамках, что ей было душно. Отец и мать, перебивая друг друга, почти ежедневно внушали ей свою точку зрения на жизнь. Эта точка зрения была ограниченной, отталкивающей: учиться, чтобы много заработать, быть обеспеченной… Выйти удачно замуж, чтобы… и опять это противное слово — обеспеченность. Часто Полина слышала, как отец поругивает порядки в стране, возмущался какой-то несправедливостью. Старый человек, что с него возьмешь! Тогда она уже чувствовала, видела, что отец ничему ее не научит и что он не такой, как все. Комсомол учил другому, и это другое было для нее ближе, понятней, роднее. Хотелось на простор, подальше от материального благополучия, к жизни, к свету, к свободе. В райкоме комсомола ей говорили: шагай туда, где трудно. Дерзай, строй, учись! Почему же так получилось? Не одна она дерзала, много было с ней подруг, ребят: кто остался в Сибири, кто на Востоке, кто на центральных стройках, а она нет. Год, два, не больше.
В начале войны их дом сгорел, рухнул. Родные остались под пеплом. В то время она была в Сибири. Тогда она впервые почувствовала одиночество, страшное, внезапное. Но это длилось недолго. Жизнь толкала вперед. Люди помогли успокоиться, забыть. Война, лишения, тревожные вести с фронта. Она хотела в армию, но попала на Дальний Восток. Их было много, комсомольцев, там, на новостройке. Вспомнился далекий юноша. Он был рядом с ней долго. Он любил ее, успокаивал, защищал. Когда он просил ее любви, она любила, как он хотел. Чудак человек! Она ему отдала все, что имела, но не могла рисковать свободой. Он остался в тайге, остался в качестве друга, но не мужа. Нет, это была не любовь, и он не чудак. По крайней мере, теперь ей это понятно. Ему хотелось вечной любви, а она не знала, что такое любовь вообще.
