Но вглядываться в руины Маклоски не стал. Контузия не смогла выбить из него чувства долга – и это чувство позволило не отвлекаться на частности. Главным было сообщить командованию о теракте. Центральный узел связи погиб вместе с РЛС – но оставался резервный, на окраине летного поля. Туда Пит и побрел, с каждым шагом добирая потерянную, казалось, навсегда способность ходить по-человечески. Он пересек газон и проник на летное поле со стороны, противоположной воротам, через дыру в заборе. Раньше ее существование ввергало Пита в задумчивость по поводу потребности русских ковырять лазейки даже в тех местах, где украсть ничего невозможно (про цветмет и самоволки американцам никто ничего так и не объяснил), теперь же наполнило тихой радостью: не надо было делать полукилометровый крюк по аллее. Узел связи скрывался в полутораэтажном корпусе за первым ангаром. Увидев его за косой шеренгой вертолетов, Пит неожиданно для себя возликовал и попытался бежать, но земля косо ушла из-под ног и подпрыгнула, ударив по правой голени, а потом по скуле. Боли не было, но и сил тоже. А когда Маклоски все-таки смог – в пять движений – сесть и посмотреть вперед, обнаружилось, что первого ангара нет тоже. Как, впрочем, и второго. Вместо них растекался по дальней окраине поля все тот же каракульчовый дым.
Пит осторожно отер онемевшую половину лица и, мельком взглянув на лаково блестящую ладонь, понял, что русские террористы заминировали и второй узел. Капитан сухо всхлипнул, приподнялся на четвереньки, постоял так несколько секунд, потом встал на ноги и побрел к вертолетам – в конце концов, должно было хватить и мощности бортовой радиостанции. Он шел по немому миру три минуты, не обращая внимания на отбивающие мозги и требуху удары гигантской кувалды по подошвам. И не видел, как дальний конец шеренги вертолетов, а потом и середину валит и плющит выпрыгивающая из взлетной полосы толстая бетонная рвота, которая накрывает не только тяжелые машины, но и мечущихся по полю техников и пилотов. Не видел, как комкаются ангары и затем, уже через десяток секунд после разрыва очередных бомб, по-разному, но со страшной силой на флангах второй линии ангаров образуются фонтаны огня – сдетонировали склады горючего и боеприпасов. Судьба берегла Маклоски и облюбованный им вертолет от прямого попадания, осколков и взрывной волны. И почти уже уберегла.
– Все, откидались, – сказал Максимов, вглядываясь в прицел.
– Сколько? – спросил Зайнуллин.
– По маркони, по ходу, все, по технике, на глаз, процентов шестьдесят-семьдесят. Нормально.
– Нормально, – согласился Наиль. – Жаль, по живой силе невнятно.
– Жалко, – откликнулся Шелагуров. – Домой?
– Секунду буквально, – сказал Наиль. – Приготовиться к маневру.
Экипаж заерзал в креслах: об этом варианте командир предупредил перед самым вылетом, и в допустимости маневра все убедились по ходу операции. Ту ушел в длинный разворот, и начал выход на цель с крутым, градусов в сорок пять, снижением. Минимальную безопасную для бомбардировщика высоту в пятьдесят метров (на десяток метров меньшими у Ту-22М3 были собственная длина и размах крыльев, так что крохотная помарка пилота или случайный крен обернулись бы немедленным втыканием в землю) Наиль занял за пару километров до базы, но в последний момент упал еще на десять метров – Шелагуров закусил губу – и врубил форсаж.
Слух к Питу Маклоски так и не вернулся. Но уже подойдя к вертолету, капитан зачем-то поднял голову – и сумел заметить, как голубое небо на какой-то миг стало темным и приобрело неуловимые, но жесткие очертания. Ни разглядеть самолет, за секунду промахнувший полкилометра, ни понять, что происходит, и что означает мелькнувшее в голове слово
Переход самолета в сверхзвуковой режим на такой высоте для находившихся на аэродроме был равнозначен взрыву объемно-детонирующей бомбы. Этот эффект советские летчики впервые опробовали во время боев за Даманский – и многие из сотен китайцев, сплавлявшихся лицом вниз по Амуру, пали жертвами не только автоматов и систем залпового огня русских ревизионистов, но и нечеловеческой физики.
