Несколько лет назад Зайнуллин в качестве наблюдателя от завода принимал участия в учениях дальней авиации на саратовском полигоне Гурьяново. Тогда восьмерка Ту-22М3 впервые сменила тактику поражения аэропорта. Раньше бомбежка разбивалась на этапы: в первом вылете самолеты работали по взлетно-посадочной полосе и рулежным дорожкам, в следующем – по стоянкам, затем – по ангарам, складам и прочим сооружениям. В Гурьянове восьмерка на первом же заходе отработала по всем пунктам одновременно, в два захода положив по шесть бомбовых серий. Вторая серия оказалась архитектурным излишеством, потому что после первой внутри периметра цели ни единой мишени не уцелело. А бомбы, между тем, были в 10—20 раз полегче нынешних. Но одно дело – сажать 250-килограммовые бомбы как картошку, идя в составе группы, другое – класть полуторатоннки в одиночку. Хлопотное дело. Но необходимое.
Первая же бомба добила радиолокационную станцию: бомба чуть наискосок прошила здание от крыши до капитального подвала, где и сдетонировала. Взрывная волна плазменной косой прошла под первым этажом, подсекая мощный, в три кирпича корпус, как нож грибника смахивает плотную ножку подберезовика. За тем исключением, что подберезовик после этого не складывается сам в себя, подобно раздавленной поганке-дымовушке. Корпус провалился мгновенно: пыхнул прозрачным жаром из подвальных отдушин, и тут же верхний этаж ринулся в подвал, а два ряда окон под ним смотались словно плотницкая рулетка.
Маклоски к тому времени сумел подняться на ноги и убрести куда-то вбок. В ушах сепетал сигнал настройки частоты – лишь изредка прорывались чьи-то крики, возможно, теней, стремительно мелькавших где-то на самом краю поля зрения. Рассмотреть их Пит не мог, потому что самый любой поворот головы резко закидывал в ту же сторону плечо и подсекал колени. Взрыва первой бомбы капитан также не увидел. Зато ощутил жесткий удар по подошвам, от которого заныл позвоночник и клацнули челюсти – потом сквозь вату в ушах просочился сдержанный рокот, но через секунду коротко ширкнуло, и стало совсем тихо. Пит сделал пару коротких шажков по онемевшему миру, потом остановился, попытался о чем-нибудь подумать, не смог и аккуратно, по разделениям, повернулся рассмотреть, что происходит за спиной. За спиной в полусотне ярдов клубился и толстыми складками опадал занавес из пегой каракульчи. Когда дым осел, Маклоски обнаружил, что аллея, по которой он каждый день ходил на службы, как-то изменилась. Пит не сразу сообразил, как именно. Поначалу исчезновение рабочего места на него особого впечатления не произвело. Потом он с подзабытой уже остротой понял, что Клинт, и вся его смена – Стив, Коттон, Гейбриэл и Джош – вот сейчас раздавливаются рухнувшими стенами как бобы бабушкиным пестиком, и именно от этого руины продолжают шевелиться – как раз в этот миг бетонная балка протыкает насквозь живот Калвински и опускается на пятнадцать дюймов, а колода сцементированных кирпичных блоков основанием проминает тумбу пульта управления, попутно размазывая в жирную кляксу сероглазую голову капрала Гейба Хамзейкера. А русские диспетчеры успели уйти – это Пит уловил перед дискуссией с Кабелем. Значит, они и подложили бомбу под здание. Даже две бомбы, чтобы уже наверняка убить Клинта и всех его ребят – классных и ни в чем не виноватых парней.
Это осознание было настолько полным и всепоглощающим, что Маклоски не изменил бы своего мнения, даже увидев обоих русских диспетчеров, сбитых и поломанных взрывной волной и кусками тяжелой входной двери (старший лейтенант Карбанов сразу оценил метку радара, тремя словами объяснил это лейтенанту Чагорнику и организовал тихую ретираду – офицеры успели покинуть здание, но удалиться на безопасное расстояние времени уже не было). В любом случае, Пит решил бы, что русские оказались такими же фанатиками, как шахиды «Аль-Каиды», и предпочли взорвать американских солдат вместе с собой.
