Rucciя полностью

– Прошу прощения, – сказал Ильдар, мысленно обматерив себя за неосторожность – вот получил бы сейчас по морде, как Летфуллин, и большой привет с Северного полюса. – Так вот. Ему интересно было на первые роли выйти, а вам – Придорогина подвинуть. Хотя, я так понимаю, вот такого чуда, какое случилось, ждать было невозможно. Вы исходили из того, что Борисов, поднявшись, смягчит отношение Придорогина к Татарстану. Или наоборот, спровоцирует обострение, которое покажет, это самое, непродуктивность ссор. Хотя и Придорогин, возможно, был заинтересован в том, чтобы амов подопустить и при этом нетронутым оказаться. Потому такой коленкор и разыгрался. Правильно?

– Продолжай, – предложил Магдиев.

Дверь открылась, и вошла Резеда Габдельхарисовна с подносиком. Дождавшись, пока она расставит чай в тонюсеньких чашках, сахарницы и молочницы, пиалки с курагой и черносливом, и удалится, Гильфанов шумно отхлебнул полчашки, подышал открытым ртом и продолжил:

– А когда вышло так, как вышло, и Бьюкенен влез в ситуацию всеми плавниками и хвостом, Борисову было выгодно умыть руки и дать Штатам раз в жизни по-настоящему увязть в херовой ситуации, и чтобы она создалась по их же схеме. А наши выгоды лежали в том же месте, потому что – ну, ясно почему. И в итоге друзья друг другу втихую, под столом как бы, помогли, а враг посрамлен и опущен. Что и требовалось. Теперь осталось зафиксировать официальное сближение братьев и сплотить единый антиамовский фронт. Против врага, которого побил маленький Татарстан, собрать кучу народа куда легче, чем против небитого. Верно я рассуждаю?

– Ильдар "af"ande, я всегда верил в твое воображение и, tege… аналитичность, – сообщил Магдиев, вышел из-за президентского стола и сел за гостевой, поближе к чашке, которую, впрочем, не тронул.

– Понятно, – сказал Гильфанов. – А жертвы сразу предполагались?

– В таком количестве – нет. Мы же не звери, – сухо сказал Магдиев.

– А теперь, значит, все будет, как было при Придорогине?

– Как до Придорогина, – уточнил президент.

– Ну, что значит до Придорогина. Округа уже практически созданы, Татарстан вписан…

– Как вписан, так и выпишется. Договор новый заключим, а главное – финансовую часть пропишем. Чтобы не как колония иди губерния, а в нормальной пропорции отдавать…

– Отдавать все-таки? – спросил Гильфанов.

– Ильдар, давай inde не будем как дети. Куда мы с подводной лодки? Вопрос в том, какие мягкие условия будут. А теперь будут. Мы герои и вообще. А суверенитет отложим до следующего раза.

– Ага, – согласился Гильфанов и допил чай. – Может, тогда я и пригожусь.

– Ильдар Саматович, ты всегда пригодишься, – торжественно заявил Танчик. – Еще чай будешь?

– Да, с удовольствием бы, если можно. И куснуть бы чего-нибудь, бутербродик там, а? А то с утра как этот, саврасый, и ни грамма…

– Легко, – отозвался Магдиев, и действительно поднялся со стула, отошел к рабочему месту и, перегнувшись через стол, принялся обстоятельно инструктировать Резеду. Гильфанов тем временем решил собрать лежавшие рядом с чашкой письменные принадлежности, но листок поднял неловко – так, что зацепил паркер, ускакавший к чашке Магдиева. Гильфанов чертыхнулся, на полусогнутых обошел стол – стулья мешали, – выковырял ручку и виновато оглянулся на Магдиева. Тот, не обращая внимания на легкую суету за спиной, говорил: «И обязательно чтобы черный и свежий был, бородинский там или дарницкий». Гильфанов, не глядя, качнул ручкой над магдиевской чашкой и отковылял к себе на место, на ходу пряча ручку в боковой карман.

Магдиев, возвращаясь на место, поинтересовался:

– Может, все-таки водки или коньяка?

– Нет, что вы. Не люблю. И, честно говоря, и вам не советую.

– Ну, мне уже поздно начинать, – засмеялся Магдиев и одним глотком осушил свою чашку.

Следующие пятнадцать минут Гильфанов усердно поглощал бутерброды и печенья, что было нелегко, но необходимо. По уму таблетки из кармана следовало выпить немедленно, но они, к сожалению, были ярко-синими, никак не оправдывая свое пребывание в коробочке из-под аспирина. Вряд ли эта тонкость могла всерьез обеспокоить Магдиева, который, сто к одному, ничего бы и не заметил. Но теперь, когда было сделано, рисковать было совсем непроходимой глупостью.

Гильфанов дожевал третий бутерброд под одобрительное бурчание Магдиева, нахваливавшего молодой аппетит и блистающие перспективы полковника, и лишь после этого поспешил с благодарностью откланяться. Прощальные реплики вышли теплыми и трогательными, а рукопожатие – затяжным и горячим. Для полноты ощущений можно было бы и обняться, но это было бы совсем нездорово.

Гильфанов продолжал сдерживаться и пока не самым ударным шагом, раскланиваясь и обмениваясь любезностями со встречными (приподнятый дух распирал решительно все населявшие Кремль тела), проходил приемную, крысиный лабиринт коридоров и просторный холл на первом этаже. Лишь перешагнув через порог калитки в кованом заборе и направившись к поджидавшей его машине, он зашарил в кармане, выдавливая из облатки сразу пяток таблеток.