И понес пургу про право народа, про огромный путь, пройденный многонациональным Татарстаном с 1990 года, про многовековую мечту татарского народа и достоинства реального федерализма. Речь была короткой, минуты на полторы, но предельно затертой. И я совсем начал злиться. Потому что я же, бляха-муха, кто ему? Электорат, что ли, чтобы на мне предвыборные телеги обкатывать? Я его уважаю и никому ничего другого не скажу, но помню ведь, в отличие от электората, и про чешские замки, и про дочек, владеющих неслабыми пакетами акций крупнейших предприятий республики, и про продажных советников. И решил я уже, что зря приплелся на эту встречу с утра пораньше – но тут Магдиев остановился и спросил:
– Так нормально, или уже не катит?
Репетировал, оказывается. Откровенность, достойная восхищения, вог зе дог просто. Зараза. А я купился. Старею.
– Честно говоря, Танбулат Каримович, почти не катит. А если по правде?
– Если по правде, Айрат, то Придорогин с цепи сорвался. Без повода. Ему надо нас размазать по полу – и чтобы мы хлопали и кричали «Ура». Ты этого хочешь? Я не хочу. И никто не хочет, кроме Придорогина. Молодой еще, жизни не знает. В Чечне поперло, вот и сдурел – думает, теперь все будет просто.
– Танбулат Каримович, извините, но это все-таки вопрос переговоров. Шаймиев же мог со всеми договориться – и с Ельциным, и с Путиным. Значит, можно, если захотеть?
– Айрат, посмотри на меня, – попросил Булкин. – Я же не всегда президентом был – я и в комсомоле работал, и в бизнесе долго… Сам понимаешь. Я умею договариваться. И я пытался – тем более, что мне Бабай все дела на мази передал. Я честно пытался. Но знаешь, Айрат, когда разговор начинают словами «Вставай раком и расстегни штаны», надо или вставать раком, или бить морду. Переговоры тут невозможны. Раком я вставать не захотел. И потом, раком хотели поставить всю республику, четыре миллиона народу – а это,
Я не стал говорить «Согласен», чтобы сразу не падать в подготовленную Танчиком колею. Я хотел, чтобы все сразу было четко, ясно и без подлян по кустам.
– Танбулат Каримович, вы знаете, что, в принципе, считается так: это ваши с Придорогиным разборки за ваши большие бабки, которые на самом деле больше никого не касаются. Я отчасти тоже к этому так отношусь. Но если мне указывают, каким шрифтом писать, и говорят, что у меня другая национальность, и объявляют меня и моих предков оплотом косности и терроризма… Я, может, плохой татарин, но человек же, в конце концов. И на такой наезд отвечу. И буду отвечать до тех пор, пока наезд не прекратится, а тот, кто наезжает, не отъедет.
– Замечательно, – сказал Танчик. – А раз так, я думаю, мы можем договориться на общественных, так сказать…
– Танбулат Каримович, бога ради, простите. Можно я договорю? Спасибо. Так вот, я ситуацию вижу примерно так. И, наверное, не я один так это вижу. И поэтому, Танбулат Каримович, самое поганое будет, если вы с Москвой опять договоритесь – а мы все прокинемся.
– Как это? – спросил Магдиев, сверля меня черными буравчиками.
– Да как обычно. Мне вот сейчас тридцать… Ой, тридцать один год.
– Я думал, меньше, – с удивлением сказал Булкин.
– Спасибо – сказал я, не улыбаясь – достали уже комплименты по поводу моей щенячьей внешности. – Вам сорок семь, да? Разница небольшая, но существенная. Вы в комсомоле поработали, и в партию вступили, и административную специфику превзошли. Значит, умеете…
– Продаваться, – подсказал Танчик.
– Ну, можно так сказать, можно «находить компромиссы». Один черт: люди окажутся обманутыми. Те люди, которым на самом деле независимость как таковая на фиг не была нужна. Но когда они привыкнут к этому лозунгу, к этой идее, они будут готовы умереть за нее. Не потому, что надо, а потому что это смысл жизни дает. А раз так, то самое прагматичное предательство заберет у людей все. Весь смысл заберет. Даже если даст взамен меньшие налоги и увеличение детских пособий. И пока есть хоть малейшая вероятность того, что дело кончится подобным сговором, я ни в чем участвовать не буду.
– Логично, – сказал Магдиев после паузы. – И что тебе нужно, чтобы исключить такую вероятность?
Я растерялся. Потом опять разозлился на свою простоту, так легко загоняющую меня в угол, и сказал:
– Ваше обещание.
Теперь растерялся Магдиев – я заметил это с удовольствием. Гильфанов наблюдал за нами со странным выражением – правильно, когда еще такой сюр с такими героями увидишь.
– Прилюдно, на Коране или Конституции? – осведомился Булкин.
– Зачем? – сказал я. – Обычное слово.
– Да… Страшный народ журналисты. Ладно, Айрат
– Вполне, – сказал я, чувствуя себя довольно неуютно. – Так какие общественные советы вам нужны?
