Зато Рудольф на гастролях был в своей стихии. После ужина он исчезал в ночи; часто можно было видеть, как они с Хелпманом «состязаются друг с другом на набережной». Особенно Рудольф радовался возвращению в Израиль, очарованный, как и прежде, атмосферой «юга России», климатом и людьми. Он возобновил отношения с друзьями, начатые летом 1961 г., и завязал новое знакомство со смуглым молодым человеком по имени Дани, которому он послал в подарок запонки и свитер[67].
Тем временем Эрик, который несколько недель не получал писем от Рудольфа и вовсе не испытывал желания, по его словам, «заполнить кем-то время», находил их разлуку невыносимой. «Эрик, по сути, был очень-очень разборчивым и целомудренным, – заметил Глен Тетли. – Рудольф был гораздо крепче и стремился экспериментировать. Он хотел поиграть. Все было большой, чудесной игрой».
Из Калифорнии и с Гавайев, последних мест их гастролей, Рудольф в октябре вернулся в Лондон. Ему снова предстояло жить в одиночку в меблированных комнатах. Теперь, как заметила Марго, в его внешности появилось нечто трагическое, особенно когда он постепенно уходил, «уменьшаясь вдали на заброшенной улице после взрыва смеха и веселья за ужином». Однажды, проводя вечер со Светланой Березовой и ее друзьями, он вернулся в свою квартиру и начал писать Эрику. По своему откровенно нигилистическому тону его послание перекликалось с письмами самого Эрика:
«Мой самый любимый Эрик, мне так грустно, что мир – такая жестокая машина, и кажется единственным [решением?] попробовать [неразб.] какое-то время, прежде чем это… погубит тебя. Мне невероятно грустно; у меня чувство, которое я не могу объяснить, ты нужен мне каждый миг, мне кажется, что мы так одиноки на этом свете, очень часто у меня чувство, будто я на краю безумия и мне хочется кричать[68].
Я хочу накрыть тебя руками и телом и не [неразб.] никому моего милого и самого любимого. Очень скучаю по тебе. Без тебя очень тяжело. Сегодня [17 ноября] я танцевал для телевидения «Диану и Актеона» со Светланой; это было не особенно плохо, но после съемок я ужинал с друзьями Светланы, и вдруг все перевернулось у меня внутри, и я ощутил пустоту и бесполезность всего, и я так скучал по тебе, так невозможно тяжело, что кричал внутри и раздирал себя в клочья».
Рудольф, находясь под влиянием Эрика, начал серьезно пить. Как-то рано утром, проходя мимо стоянки такси на Бромптон-Роуд, английский актер Питер Эйр увидел молодого человека, который, свернувшись калачиком, лежал в открытом багажнике пустого такси. «Это был Нуреев. Он был очень пьян и тихо хныкал». Эйр подождал, пока вернется водитель, и, хотя квартира Рудольфа была совсем рядом, за углом, на Эннисмор-Гарденз, просил его «довезти самого знаменитого танцовщика в мире» до двери. Летом предыдущего года, когда с Рудольфом познакомился Теннесси Уильямс, драматург сразу признал в танцовщике человека, обреченного на одиночество, подобно ему самому и подобно его Страннику в куртке из змеиной кожи из пьесы «Орфей спускается в ад» – «оба загнанные создания»[69]. Они ужинали в доме Марии Сен-Жюст, большого друга драматурга; в тот раз Уильямс напился до бесчувствия. Согласившись «ненадолго вывести его», Рудольф повез Уильямса к себе, на Эннисмор-Гарденз, где они долго беседовали. «Я понял, – сказал Уильямс, – что он глубоко предан России и очень подавлен из-за того, что не может туда вернуться».
Дебют Рудольфа в «Петрушке» состоялся 24 октября 1963 г. Образ во многом соответствовал его характеру чужака и мятежника. Фокин построил роль ярмарочной куклы на хрупкости психики Нижинского (которого шесть лет спустя признают душевнобольным), и эту роль, как написал Александер Бланд, «практически невозможно передать здравомыслящему исполнителю». Рудольф надел похожий рыжий парик и точно копировал искаженный, с потеками, макияж Нижинского. «Но мне не пошло. Рот у меня не маленький, и если еще растянуть его, он становится просто огромным. У меня была вечная улыбка». Кроме того, «Петрушка» опирался на физические качества приземистого, крепкого Нижинского, который обладал поразительной способностью сочетать эффектные приемы с тяжелыми, раскачивающимися, бездушными движениями куклы, набитой опилками. Нижинский мог себе позволить быть уродливым и сгорбленным, в то время как у Рудольфа всегда проглядывала его внешность благородного танцовщика – то, что писатель Колум Макканн называет «его Микеланджело». В его трактовке, по мнению одного критика, было «слишком много крови и совсем не было опилок».
