Репетируя с каждым из солистов индивидуально, Рудольф отобрал в быстрый танец Мерл Парк, которая славилась легкостью в движениях и смелостью. Он заставил ее двигаться в манере, совершенно противоположной тому, чему ее учили в труппе «Королевского балета» – «рука в арабеске всегда была перед носом», – но ей нравился элемент новизны и риска, и она реагировала сочетанием собственной точности исполнения, отсутствием прыжков, с плавными пор-де-бра и поразительной пластичностью торса. Моника Мейсон, танцовщица, обладающая большой силой, включила в свое соло множество кабриолей, которые Рудольф сделал еще медленнее, чем в версии Кировского театра, чтобы подчеркнуть элевацию Мейсон. «Он хотел, чтобы все было как в мужской вариации». Он поощрял ее задействовать скрытые резервы силы и создать театральное напряжение, чтобы зрители ощущали, какие усилия она затрачивает. Для нее работа с Рудольфом стала откровением – «началом понимания чего-то в искусстве». Как она вспоминает, «меня никогда не учили так точно, так предельно аккуратно. Он описывал все в таких подробностях, нюансах… и мог все продемонстрировать так, что буквально можно было
Линн Сеймур Рудольф подарил вариацию, по ее словам, «медленную, с остановками, в которой нет ничего сногсшибательного», сказав ей: «Все потому, что я знаю: ты непременно что-то из этого сделаешь». Признав в ней такую же независимую личность с пылким балетным умом, Рудольф проявил по отношению к ней особую чуткость. «Он очень хорошо умел добиваться своего. Он не говорил: «Сделай то, сделай это» или что-то вполне конкретное, он просто обладал даром обнаруживать главные черты характера. В моем случае – изящество, спокойствие и безмятежность».
Три молодые балерины, которые выступали во втором составе для трио Теней – Антуанетт Сибли, Динн Бергсма и Джорджина Паркинсон, – также отличались выдающимся талантом, честолюбием и желанием учиться. «Мы всецело отдавались переживанию, – говорит Паркинсон. – Рудольф очень тепло относился к тем, кто хотел того же, что и он. Он убирал шоры и открывал нам глаза». Стремясь заразить всех участников спектакля своей верой в то, что «на сцене пластика творит чудеса», он учил кордебалет азам санкт-петербургской школы. «Все тело должно танцевать… Вы должны танцевать поворотом головы. Вы должны танцевать, поднимая, опуская или ставя руки. Манерность недопустима, но в целом необходимо ощущать все тело в движении». Вначале он пытался «силой загнать» танцовщиков в свою традицию, но позже признал, что был не прав. «Естественно, они берут от меня то, что идет им на пользу». Результатом стал чудесный сплав русской широты, плавности и бесшабашности с тем, что Арлин Крос назвала «доброй старой британской техникой Чекетти».
Именно «Баядерка» стала началом «золотого века» «Королевского балета» и в то же время знаменовала собой подлинную интеграцию Рудольфа в труппу. Его приняли все, за исключением танцовщиков. В балете всего одна мужская роль, главная, и в первом сезоне ее исполнял только Рудольф. Он прекрасно понимал, что его считают угрозой, – или, как он выразился, «кукушкой, потому что я выкинул всех из гнезда», – особенно это касалось признанных солистов. «Центральной фигурой того времени» считался Дэвид Блэр, обладавший нужной для «Баядерки» манерностью. Однако он был не классическим, а «полухарактерным» танцовщиком, поэтому во второй состав выбрали не его, а высокого, смуглого Дональда Маклири – прирожденного рыцаря. Грациозный, внимательный и скромный, Маклири был танцовщиком в духе Майкла Сомса. Он олицетворял именно те традиционные качества, которые презирал Рудольф. Единственным серьезным соперником Рудольфа можно считать Кристофера Гейбла, танцевавшего Солора в третьем составе. Красивый, но жесткий, он объединял в себе модный в то время блеск с натурализмом – сочетание довольно новое для балета. К тому же, как заметил Кит Мани, он «безусловно проложил дорогу для Рудольфа».
«В 1961 г. Кристофера считали своего рода провинциальным Клиффом Ричардом, звездой гастролей… и он привез все это в Лондон, когда состоялась премьера «Двух голубей» Аштона. Он очень мощно воздействовал на публику. Зрители считали его кем-то вроде поп-звезды, не в последнюю очередь благодаря длинным спутанным волосам. Им это очень нравилось!.. Как бы там ни было, после «Голубей», как будто из ниоткуда, возникает Рудольф, который без труда завоевывает уже подготовленную Гейблом публику. Для Кристофера это стало настоящей трагедией».
