Новый год Рудольф и Эрик встретили вместе в Копенгагене. Они занимались у Веры Волковой и отчасти восстановили продуктивную близость своих первых совместных месяцев. Иветт Шовире тоже остановилась в Гентофте; она испытывала облегчение после драм, свидетельницей которых она была в Штутгарте, потому что между ними «не было трений». Шовире приехала репетировать «Жизель» с Эриком, которому в феврале предстоял дебют в Парижской опере (Рудольф и сам танцевал бы этот балет в Париже с Шовире, если бы руководство не отменило его участие, опасаясь трений с Советским Союзом). Стараясь не злить Эрика, на второй вечер Рудольф улетел; с прессой он не общался, а Эрику сказал, что не хочет видеть никого, кроме него. Однако, когда они отправились ужинать в «Максим», все началось сызнова. «Все знали, кто он такой, и никто не знал, кто я», – заметил Эрик. Кроме того, ему показалось странным, что Рудольф ни словом не обмолвился о «Жизели», которую они с Шовире, с помощью Волковой, радикально пересмотрели. Наконец Рудольф признался, что собирался включить этот балет в репертуар своих австралийских гастролей, куда они с Марго должны были отправиться весной, но, увидев парижскую версию, он понял, что больше не сможет его исполнять. «Я сказал ему… что он должен передумать и переработать свою трактовку роли, и, по-моему, именно так он и поступил»[75].
Рудольфу очень хотелось вернуть прежние отношения ученика и учителя, но равновесие безвозвратно нарушилось. Помня, как в самом начале его одержимое обожание отталкивало Эрика, он с удивлением заметил, как, по мере того как охладевал он сам, росла страсть Эрика. («В те дни, – заметил Ричард Бакл, – он, по-моему, еще не читал Пруста».) Теперь именно Эрик все время звонил ему – «и поверьте, удерживают меня совсем не деньги» – и даже собрался поехать к Рудольфу в Австралию. Кроме того, тон его последних писем стал крайне самоуничижительным: «Как чудесно с твоей стороны звонить мне, хотя… у тебя было столько работы, волнения и напряжения, и все же ты находишь время и желание звонить мне и думать обо мне… Для меня самое чудесное, что, несмотря ни на что или, наоборот, благодаря всему ты даешь понять, что я занимаю какое-то место в твоей жизни – надеюсь, никто больше его не займет [30 ноября 1963 г.]… Надеюсь, время от времени у тебя будет находиться на меня минутка посреди всей твоей работы и деятельности [22 марта 1964 г.]»
Рудольф в то время на самом деле был очень занят: он заново ставил полонез и мазурку для «Лебединого озера», которое репетировал «Королевский балет», а также добавлял разнообразные русские вариации. Ленинградский индивидуалист трехлетней давности вдруг превратился в величайшего традиционалиста и прозелита ленинградской школы, который провозглашал: «Советский балет – самый лучший!» Он очень бурно отреагировал, увидев, что Кристофер Гейбл и Аня Линден, с которыми он репетировал па-де-де из «Пламени Парижа», добавили лишнюю эффектную поддержку:
– Что вы меняете, а?
– Но, Руди, – возразила Аня, – это ведь для гала-концерта…
– Убрать!
Он не доверял «никому с Запада», даже Аштону, репетировать с ним классику. «Большой недостаток, что я защищал мою школу, старался сохранить мой стиль неразбавленным. Я говорил Фреду: «Не сейчас, не в этом году… Но в следующем»… И каждый год я уклонялся… Наконец он утратил ко мне интерес, охладел. Тогда появился Антони Доуэлл».
