Возмущаясь невыгодными для себя сравнениями с Баланчиным, постоянными вызовами, которые «мешали [его] творчеству», «Фред, – по словам одного знакомого, – постоянно терпел колкости Рудольфа». После «Маргариты и Армана» Аштон больше не создал для танцовщика ни одной главной роли. Кеннету Макмиллану тоже «никогда не было удобно» с Рудольфом; он создал для него лишь причудливый сольный номер для гала-спектакля и три небольшие партии. Одной из них стало па-де-труа в балете, поставленном по сонету Шекспира; его премьера состоялась в той же юбилейной шекспировской программе, что и «Сон в летнюю ночь»[76]. Исполненные на невыразительную заказанную музыку Питера Транчелла «Образы любви», которым предшествовали цитаты из динамиков, были бесконечной серией дивертисментов в полуабстрактном стиле, самым оригинальным из которых стал номер на 144-й сонет: «Два друга, две любви владеют мной». Этот тесно переплетенный тройственный союз в лице шатавшейся Линн Сеймур («демонессы»), Кристофера Гейбла («ангела») и Рудольфа (который изображал автора), стал, как выразился один критик, «очень извращенной современной трактовкой той ситуации, на которую намекал Шекспир». Интересный скорее с точки зрения психологии, чем хореографии, этот номер стал не только попыткой исследовать двойственную сексуальность в танце, но и доказательством профессионального соперничества. Макмиллан, как замечает Кит Мани, поступил умно, сыграв на «хорошо скрываемом беспокойстве» Рудольфа из-за успеха пары Сеймур – Гейбл (что характерно, эта пара стала единственной, которая выходила во втором составе в «Маргарите и Армане»). Такое беспокойство, усугубляемое ожесточенным соперничеством между двумя молодыми людьми, обеспечило острый подтекст, который до конца понимали лишь посвященные. Как вспоминает Мани: «Радость и Печаль были чрезмерными и на много лет опередили свое время. Они электризовали. Кристофер выходил из тени и плыл рядом с Рудольфом во втором прыжке, совпадая с ним до миллиметра; это было безупречное зеркальное отражение: два кронпринца. Третий прыжок был нацелен со сцены прямо в зрительный зал, и в нем безошибочно угадывалось равенство. Должно быть, Рудольфа это очень нервировало. Кристофер уже тогда был явно сильнее, и никто не мог оторвать от него взгляда; его окружал своего рода золотистый ореол… как на картинах лорда Лейтона».
Одного танцовщика «Королевского балета», который присутствовал на репетициях, тоже поражало их соперничество:
«С первого дня стало очевидно, что Кристофер очень часто работал с Кеннетом и понимал его требования. Рудольф же часто пребывал в полном недоумении. Из-за этого Рудольф отходил на второй план, так как Кристофер всегда опережал его на три шага. Кристофер был обаятелен и всегда очень мил, а вот Рудольф не сдерживался и сыпал обычными ругательствами. Однако, по мере того как продвигались репетиции, в атмосфере появилось нечто очень сексуальное. Рудольф как будто провоцировал Кристофера. Для меня Линн бледнела на их фоне… Оставались лишь два красивых, притягательных мужчины, которые во всем конкурировали: в сдержанности, творческой выразительности, власти друг над другом. Па-де-труа превратилось в па-де-де, причем очень эротическое».
В апреле и мае Рудольф и Марго провели месяц вместе, выступая приглашенными звездами в труппе «Австралийский балет», но, в то время как он радовался тому, что танцует каждый вечер, элемент состязательности сказался на Марго, которая к концу гастролей была без сил. Она заметила, что Рудольф как будто утратил на сцене свою спонтанность, и теперь ему перед каждым спектаклем требовался некий «укол возбуждения»: «Он получал его, когда злился». Очевидцы изумлялись тому, с какой легкостью Марго удавалось подчинять его: «Она, бывало, подходила к нему и говорила: «Хватит». Но, помимо этого, они видели и то, что сама балерина переживает сильный стресс. «Она так беспокоилась за Тито, из-за того, что она находилась вдали от него», – вспоминает Ноэль Пелли. Марго рассчитывала воссоединиться с Тито в Майами к своему дню рождения, но Тито баллотировался в Национальную ассамблею Панамы и не мог прервать кампанию. Подавленная, она утешалась мыслью о том, что они будут вместе в их новом доме в Панаме – тихом, «райском месте» с лужайкой, которая спускается на пляж. Вместо идиллии она, приехав, поняла, что Тито забыл обо всем, кроме исхода выборов. Чувствуя себя чужой посреди политических баталий, она вскоре уехала в Европу и снова стала часто выступать.
