В каком-то смысле они стали для Рудольфа лондонской версией ленинградских близнецов Романковых: молодые, веселые, однако способные дать Рудольфу домашний уют, по которому он так скучал. Даже когда они переехали жить в муниципальную квартиру в Клэпеме и территориально оказались дальше от него, Рудольф по-прежнему ездил к ним в гости. «Он заходил поесть; мы сидели на полу и хохотали. Может быть, из-за того, что мы тоже выросли в бедности, мы хорошо понимали друг друга. По-моему, для него мы были как сестры или друзья, по кому он скучал».
Если они ходили в ресторан, Тони настаивал на том, чтобы платить за всех троих. «Но у меня много денег», – возражал Рудольф. А мне было все равно. Я не собирался тянуть из него».
Он приглашал Нелли и Тони пожить в его монакской квартире, но проезд туда был им не по карману. Они не льстили ему; и его высокопоставленные поклонники не производили на них большого впечатления. Как-то вечером они сидели у него в гримерке вместе с Ли Радзивилл; Рудольф попросил Тони проводить княгиню к служебному входу. «Если уж она сумела пройти сюда, то и выход найдет сама», – решительно ответил Тони. Супругам нечего было предложить Рудольфу, кроме своей дружбы, простой, трогательной, которая продолжалась, по их словам, «пока он не осознал, что такое деньги».
В тот первый вечер с Китом Рудольф оставил трех гостей, а сам вышел в другую комнату, услышав телефонный звонок. Ему звонила Фарида из Ленинграда. Из вежливости Кит спросил, что рисует Тони – пейзажи или портреты. «Дома», – ответил Тони. Он был художником и декоратором. Нелли посмотрела на Кита исподлобья: «Я могла видеть вас по телевизору?» На той неделе Кита действительно показывали по телевизору – он снялся в детективном сериале. Когда больше часа спустя вернулся Рудольф, Нелли сообщила ему, что Кит – актер. «Он удивился, что я не сказал ему об этом сам». Потом все вместе отправились ужинать в La Popote. Хотя вначале Рудольфу было приятно везде водить с ними Лидделлов для поддержки, вскоре он начал встречаться с Китом наедине, оценив его ум и чувство юмора. Кит вспоминает: «Я повел его на «Детей райка», и он был очарован. Но ему нравились и фильмы про Бонда, и фильмы из серии «Так держать!». Я уговаривал его сходить на стадион «Туикенем», чтобы посмотреть игру Уэльса и Англии, но он и слышать ничего не желал».
Однажды вечером, когда они катались на лодке по Серпентайну, их лодка столкнулась с другой, в которой сидели четверо мужчин, буйных и громогласных. Рудольф испугался и захотел уйти. Начинался дождь; такси поблизости не было, поэтому они пошли пешком на угол Гайд-парка, и Кит повел его в Эпсли-Хаус, бывшую резиденцию герцогов Веллингтонов, где у входа стояла колоссальная белая мраморная статуя голого Наполеона – трофей Веллингтона, – вокруг которой вилась винтовая лестница. Кит начал подниматься, Рудольф следовал за ним. С широкой улыбкой он показал на огромные изгибы ягодиц императора. «Смотри! Это я!» – воскликнул он, отчего Кит прозвал его «Модестович», что его очень смешило.
Если ему не хотелось возвращаться к себе, Рудольф останавливался в квартире Кита в Вестминстере, на набережной Темзы; он поражал уборщицу странными предметами белья, которые он бросал в стирку – бандажами и трико, которыми он заваливал ванную комнату. Они слушали музыку, пили «Столичную» – по две бутылки за ночь. «Рудольф, напившись, делался очень грустным – такая типично русская меланхолия». Много времени они проводили и в постели. Кит показал своему «очень способному ученику», что заниматься любовью можно дольше пяти минут. В сексуальном плане он нашел Рудольфа весьма неискушенным; его удовлетворяла любовь по одному определенному шаблону: «Со мной, во всяком случае, он был ужасно пассивным… секс был энергичным и волнующим, но мне всегда казалось, что в глубине души он ждет, чтобы я подавлял его, а потом, заставив себя сдаться, он испытывал удовлетворение. В нем чувствовалось… внутреннее одиночество, чувство отверженности, которое он никак не мог преодолеть, и он провоцировал такой бешеный эротизм, чтобы ненадолго спрятаться от своего одиночества. В то время я ничего не анализировал; все проходило просто великолепно, но утомительно. Но, оглядываясь назад, я задумывался, какая потребность выражалась в нем, почему он хотел, чтобы с ним обращались с такой дикостью. Потом, закинув одну мою руку себе на плечо, он засыпал – быстро и глубоко, как ребенок. Однажды он разбудил меня среди ночи; он оживленно говорил во сне по-русски и лягался».
