В октябре в Лондон приехал Лео Ахонен, живший в одной комнате с Рудольфом в общежитии Вагановского училища. Он навестил Рудольфа по пути в Амстердам, куда его пригласили на должность главного солиста и балетмейстера. «Он пустил меня пожить в своей квартире. Две недели я спал на диване». Желая произвести впечатление на старого однокашника, Рудольф повел его в «Скотч» на Мейсон-ярд, «шумный ночной клуб», конкурировавший с Ad Lib, где Лео, буквально вытаращив глаза, слушал пароль, который надо было называть на входе, смотрел на «живую рыбу и очень-очень богатых людей». Трогательно защищавший его Рудольф буквально не отходил от него. «Я был у него подмышкой – он всегда хотел, чтобы я находился рядом». Позже они прошлись по Джермин-стрит, рассматривая витрины в поисках рубашек для Майкла Фиша и индийских платьев. Лео видел, что у Рудольфа «есть все» – «Мерседес-Бенц» за 10 тысяч долларов, толстая пачка новеньких фунтовых банкнот рядом с кроватью, – однако понял, что его друг несчастлив на Западе. Рудольф как будто завидовал Лео, потому что у того были жена и дети, а когда они начали говорить о России и Пушкине, он как будто потерял рассудок. Отвечая Лео, который упрекнул его в том, что он перестал общаться со своим учителем, Рудольф метнул на него сердитый взгляд: «Я все время разговариваю с Александром Ивановичем!» «Но ему пришлось уйти в переулок и немного поплакать. Он ничего не мог с собой поделать. Наверное, я ударил его прямо в голову [так!]».
На самом деле Рудольф почти никогда не разговаривал с Пушкиным. Если педагог случайно подходил к телефону, когда Рудольф звонил, Александр Иванович молча передавал трубку Ксении. «Все шло через нее, – подтверждает общая знакомая. – Именно Ксения разговаривала с ним и поддерживала отношения». Понимая, что в первую очередь он ответствен перед своими учениками, Пушкин, естественно, боялся, что любой контакт с Рудольфом поставит под угрозу его положение в училище. Кроме того, ему, наверное, просто трудно было бы говорить с Рудольфом, от потери которого он так и не оправился. «Александру Ивановичу было очень больно из-за того, что его лучший ученик предпочел уехать. А причин для отъезда он так до конца и не понял[89]. Слыша о Рудольфе самые разные слухи – «Я пьяница, я неврастеник», – Пушкин искренне верил в разлагающее влияние Запада. Когда ему показали фото в газете, на котором длинноволосый танцовщик выходит из лондонского клуба, он холодно усмехнулся: «Посмотрите на нашу девушку! Что он вообще делает на Западе? Чем, по его мнению, он там занимается?»
Отчуждение Пушкина могло лишь возрасти из-за того, что теперь у него появился еще один талантливый протеже, который и сам уже стал легендой в Вагановском училище. В сентябре 1965 г. Пушкин как-то вечером вернулся домой в приподнятом настроении и сказал Ксении, что он только что принял необычайно одаренного ученика. «Что, лучше, чем Рудик?» – цинично спросила она. «Он совершенно другой, – ответил Пушкин, – но не менее талантливый». В семнадцать лет Михаил Барышников казался совсем мальчиком с широко раскрытыми голубыми глазами. Невысокий, компактный, он оказался настоящей «бомбой замедленного действия», которая отличалась силой и точностью. У него получались практически невозможные по сложности элементы. Он не исполнял показные акробатические трюки, но поразительно расширял классическую форму. При всей его виртуозности каждое его движение, каждое па исполнялись с такой возвышенной и безупречной художественностью, что Клайв Барнс, который во время поездки в Россию наблюдал за студентом на занятиях, написал в дневнике, что он не встречал более совершенного танцовщика. Несомненно, Рудольф слышал о феноменальном новом ученике Пушкина: по словам Барышникова, «между Лондоном и Ленинградом шел постоянный обмен». «Мишенька», который спал на том самом диване, где Рудольф провел столько ночей, был теперь «гордостью» Пушкиных. И хотя, по мнению Ксении, он всегда оставался «Маленьким принцем» по сравнению с Рудольфом – «Большим принцем», для Александра Ивановича Барышников стал тем, кем никогда не мог стать Рудольф: олицетворением классического идеала.
