Чтобы лучше подготовиться к постановке «Дон Кихота», Рудольф решил провести лето за чтением романа Сервантеса. Такой опыт писатель Мартин Эмис сравнивает с «бесконечным визитом к совершенно невыносимому старому родственнику, со всеми его грубыми шутками, грязными привычками, бесконечными воспоминаниями и ужасными дружками». Сам Рудольф терпеть не мог «Дон Кихота» Петипа, хотя тогда он вспоминал только совершенно не смешного, сбитого с толку клоуна. «Там столько всего, – удивлялся он, – а балет лишь скользит по поверхности. Я старался добавить многое из того, что я почувствовал в связи с книгой, например, впечатления от литографий Калло, но боялся вставлять слишком много комментариев. На самом деле там действительно много танцев, много серьезного и комического духа».
Конечно, именно то произведение Петипа трудно назвать шедевром. Подобно другим редакциям балета, поставленным в XIX в., балет сосредоточен на паре друзей детства из второго тома романа и оттесняет Дон Кихота и Санчо Пансу, его приятеля-толстячка, на второй план. Поскольку Петипа существенно перерабатывал балет на протяжении двух лет, трудно было вычленить изначальную хореографию. Поэтому Рудольф решил взять за основу своей постановки балет Кировского театра, который он хорошо помнил. Хотя он мог воссоздать почти все партии по памяти, ему удалось раздобыть снятый пиратским способом фильм, посланный ему Пушкиными[92] через одну канадскую танцовщицу, которая тогда училась в Ленинграде. Анна-Мария Холмс, которая также контрабандой вывезла полный сценарий, утверждает, что постановка Рудольфа почти не отличается от фильма. «Только там, где получился разрыв из-за того, что меняли пленку, он придумал что-то свое».
Желая, чтобы его «Дон Кихот» был даже более грубовато-комичный, чем версия Театра имени Кирова, Рудольф решил поручить Джону Ланчбери «впрыснуть» в партитуру Минкуса более легкомысленные мелодии. Кроме того, он решил восстановить подлинные испанские танцы – он считал их такими же важными для успеха балета, как сочность слов Сервантеса на его родном языке. Для начала он попросил своего педагога Эктора Зараспе, бывшего танцовщика Антонио, показать ему хоту, фанданго и сегидилью – «где расставлять акценты, выражение, положение тела». Кроме того, он очень хотел заручиться помощью Хайнца Маннигеля, молодого танцовщика, который показывал ему настоящее фламенко еще в 1959 г., во время гастролей в Восточной Германии. Хайнц, к тому времени тоже сбежавший на Запад, танцевал в Гамбурге и с помощью Марики Безобразовой приехал в балетную летнюю школу в Кельне. Впечатленные ее обучением, он и его жена-танцовщица решили пройти отбор на Международный балетный фестиваль, который Марика ставила в середине июля к празднику в честь столетия Монте-Карло. «Рудик был в студии Марики с Эриком Бруном. «Боже мой, – сказал он, – Хайнц! Это ты!» Он пригласил меня к себе домой, возил меня в своем старом «вольво». Хайнц не очень хорошо говорил по-русски и еще хуже по-английски, поэтому они почти не разговаривали – «между нами больше выражалось чувствами… взглядами, улыбками». Оба, наверное, гадали, удастся ли восстановить их дружбу семилетней давности. Правда, в том случае у Рудольфа в голове имелся вполне четкий план. В декабре он собирался показать премьеру первого варианта своего «Дон Кихота» в Вене[93], но он с самого начала собирался поставить балет для австралийской труппы (ему удалось осуществить свой замысел лишь в 1970 г.). Танцовщикам не только хватило сил и нахальства, чтобы реанимировать эту «старую боевую лошадь», но ему казалось, что фламенко в исполнении Хайнца могло придать балету изюминку, граничившую с безумием. Не случайно фламенко в свое время произвело такое впечатление на Петипа[94]. Однако вместо того, чтобы просить Хайнца о помощи, Рудольф сделал ему странно нереальное предложение.
«Приезжай в Австралию! – просил он. – Ты поставишь «Дон Кихота», а я стану твоей приглашенной звездой».
Хайнц вспоминает: «Я еще подумал: это слишком много для меня. Я танцовщик. В Восточной Германии я прослушал педагогический курс, но никогда еще не ставил балета. Он был очень настойчив. Он в самом деле верил в мое творчество и все повторял: «Хайнц, ты должен это сделать. Для тебя это будет очень полезно. И я тоже буду рядом!» Но я никогда не задумывался о больших возможностях: мне было всего двадцать пять… да и жена не захотела бы ехать в Австралию – я думал лишь о том, чтобы быть счастливым».
