Став таким же законодателем мод, как Твигги или «Битлз», Рудольф часто появлялся в полосатых плавках на обложке Men in Vogue или в белом дождевике в коллекции Courrèges – олицетворение моды «свингующего Лондона». Он обладал не фатоватыми чертами в духе XVIII в., присущими красавчикам поп-звездам Брайану Джонсу и Джиму Моррисону, щеголявшими кружевными манжетами, бархатными брюками, струящимися шарфами и мягкими шляпами, а внешностью английского стиляги. Костюмы без ворота, брюки, заправленные в широкие сапоги, введенные в моду Пьером Карденом, который, предчувствуя «павлинью революцию», распространил свой принцип «вещей, готовых к носке» на мужскую одежду. Рудольф, в сапогах до бедер, в куртке из шкуры пони в тон и костюмах, застегнутых на все пуговицы и подчеркивавших его узкую талию, стал буквальным олицетворением этого стиля. «Если русские студенческие кепки штурмуют пригороды Лондона, а также Кингс-Роуд, известно, кто породил это безумие», писали в Daily Express. «Изящный стиль «Нури» и его манеру покачивать кожаную куртку на пальце, копировал даже Джаггер. По словам Филипа Нормана, «он тоже начал экспериментировать, сняв свою итальянскую куртку Сесила Джи и болтая ее на указательном пальце».
Звездный статус Рудольфа в 1960-х стал феноменом, какого в балете больше не было. В Лондоне после спектакля с участием Фонтейн и Нуреева поклонники стояли локоть к локтю на всю длину Флорал-стрит; примерно такие толпы прорываются через барьеры на церемонии вручения «Оскаров» в Голливуде. Для поклонников Рудольфа спектакль начинался не менее чем за два часа до того, как поднимался занавес, – с напитков в пабе «Голова пони», обмена фотографиями и балетными сплетнями. Волнение от самого балета можно было продлить по меньшей мере на полчаса, вызывая танцовщиков на бис и заваливая сцену нарциссами. За этим следовал, по воспоминаниям Роберты Ладзарини, «страшноватый ритуал у служебного входа»: «Подъезжала его машина – волнение нарастало, и все начинали сильнее толкаться, и старый швейцар говорил: «Мистер Нуреев сегодня будет раздавать автографы». Потом выходил он, в чем-то широком, вроде палатки, и часто в величественной меховой шапке, и раздавал автографы. Мы приходили в экстаз; тогда мы действительно понимали, что не зря купили билеты. Не знаю, почему мы так волновались, ведь он почти никогда не поднимал головы».
Во время первых нью-йоркских гастролей в 1963 г. Рудольф вообще не останавливался для того, чтобы дать автографы. «Невозможно было подойти к нему, он сразу убегал. Он боялся, что его преследуют, возможно, так оно и было». Роберт Гейбл, «старейший поклонник Руди из живущих», в 1961 г. еще не знал, как произносится фамилия Нуреева, но вырезал его фотографию из журнала Paris Match, потрясенный «лицом, красивее которого я в жизни не видел». В 1967 г. Рудольф в Нью-Йорке завел привычку задерживаться у служебного входа и знакомиться с несколькими своими поклонниками. Когда Гейбл подошел к нему в баре напротив Метрополитен-оперы, он встал и очень официально пожал ему руку. Гейбл рассказал, что нарисовал его портрет по фотографии Аведона. «Принесите его в театр», – велел Рудольф. Так Гейбл и поступил, взволнованный тем, что попадет в гримерку к своему кумиру. «Я сказал, что, если ему нравится портрет, он может оставить его себе – и больше я его не видел».
Юрок намеренно запретил печатать программки с указанием состава, который выступал в тот или иной вечер, но через Боба Гейбла и других поклонников, толпившихся у служебного входа, фанаты заранее узнавали, когда танцует Рудольф. Билеты поступали в продажу в воскресенье в десять утра, но призрачная очередь тех, кто был в курсе, формировалась за четыре дня до того. Кого-нибудь отправляли «в начало очереди»; он должен был составить список. Вошедшим в него избранным присваивались номера. Они должны были каждые двенадцать часов приходить к театру и отмечаться (в субботу приходилось отмечаться каждый час). У брата друга Гейбла была машина, в которой он спал; другие брали с собой спальные мешки и ночевали в подземке, «как в Лондоне в начале войны». К утру воскресенья открытия кассы ожидали более тысячи человек.
По сравнению с очередью в Лондоне, где соблюдался порядок и все вели себя вежливо, нью-йоркская очередь была шумной, состоявшей из одних знатоков, которые держались крайне воинственно. В первый раз, когда Мэрилин Лавинь пошла покупать билет на спектакль с Нуреевым, она поставила будильник на шесть утра, чтобы приехать к Метрополитен за несколько часов до открытия кассы. «Но, когда я приехала, очередь уже извивалась на весь квартал – многие ночевали на улице. На меня замахали руками: «Вам нельзя в эту очередь – здесь все по номерам». Там собралось совершенно другое общество, о котором я раньше ничего не знала – иерархия со своими тайнами и групповыми правилами, там были люди, которые властвовали над другими фанатами и манипулировали ими».
