Традиционные его и ее соло, которые следуют за этим, превращены в такое же состязание в виртуозности: Парк отданы любимые Рудольфом быстрые па-де-ша и рон-де-жамб, а также почти невозможно трудные серии вращений, которые заканчиваются арабеском. За его двойным
Начались репетиции с труппой. Рудольф был потрясен, когда увидел, что ровно в четыре часа все танцовщики покидают студию, независимо от того, закончили они репетировать или нет. «Ну, погоди, девочка, – язвительно сказал он Мерл. – Скоро это доберется и до Англии». Его презрение было направлено на профсоюзные правила, хотя на самом деле в том случае танцовщики и не могли поступить иначе. Школа «Шведского королевского балета» имела право заниматься в студиях, классах и репетиционных залах лишь с четырех до семи часов. В остальное время помещения отдавались артистам основной труппы. Когда процессом руководил Рудольф, работа затягивалась до полуночи, «что означало, что приходилось мчаться домой в четыре, чтобы перекусить и посмотреть на детей. Но ему это не нравилось». Рудольф, как считали шведы, и сам едва ли способен был показать хороший пример. Из-за плотного рабочего графика осенью 1967 г. он разрывался между Веной, Парижем, Лондоном, Монте-Карло, Копенгагеном и Миланом, но, возвращаясь в Стокгольм, он всякий раз ожидал увидеть такое исполнение, какое было возможно лишь при его постоянном присутствии. «Нам приходилось нелегко – он приходил и начинал кричать», – вспоминает Герд Андерссон. Он редко приходил на репетиции вовремя. И на первой репетиции на сцене без оркестра он, как обычно, заставил всех ждать. Когда пробило четыре и он сказал: «Ну, теперь сначала», танцовщики дружно вышли.
Сидевший в зрительном зале Йёст Свальберг, глава профсоюза, хорошо помнит, что было потом. «Рудольф приходит в ярость и спрыгивает в оркестровую яму… Он разбивает дирижерский пульт сапогом. Он совершенно его сломал». Почти сразу после той выходки Рудольф, так и не поменявший мрачного выражения лица, давал интервью для телевидения. Когда журналисты спросили его мнение о будущем труппы, он холодно и медленно ответил: «Вам очень повезло, потому что скоро труппу возглавит такой великий артист, как Эрик Брун. Но ничего не изменится, если театр, общество не помогут ему разбить ваши лень и нежелание работать. Потому что быть танцовщиком – священный труд. Если хотите вести двойную жизнь, растить детей, а сюда приходить и заниматься только ради поддержания физической формы, если вы не уступите место тем, кто по-настоящему хочет танцевать и хочет работать… здесь… никогда… ничего… не случится»[116].
На генеральных прогонах вскрылись новые проблемы. Рудольф создавал сольную партию Клары, работая с Парк, но Герд Андерссон, не привыкшая к сложным аллегро, в которых блистают английские танцоры, растянула лодыжку «на первом же шажке». До тех пор Рудольф весьма уважительно относился к Андерссон, но вышел из себя, когда она сказала, что не сможет танцевать на премьере. «Он так разозлился. Он вопил: «Я приехал сюда, чтобы танцевать с тобой, а ты заболела!» Мне все же пришлось уйти. Я получила травму и очень устала, но не думаю, что он мне поверил».
На премьере, которая состоялась 17 ноября 1967 г., в присутствии короля Густава IV Адольфа, в главных ролях выступал второй состав (Марианна Орландо, которая больше известна драматизмом, чем техникой, и Кай Селлинг – «не великий, но очень красивый блондин»). Местная пресса, заранее настроенная враждебно из-за того, что Рудольф публично облил презрением шведский балет, хвалила постановку через силу. Отзывы варьировались от прохладных до откровенно разгромных. «Один я хорошо запомнила, – говорит Аннели Альханко. – Он назывался «Чума в опере». Критику не понравилась ни хореография, ни декорации. Мне из-за него стало очень грустно». Другой критик подверг резкой критике тяжеловесные попытки юмора и «унылые, лишенные воображения» дивертисменты. Остальные заметили, что Рудольф включил в гран па-де-де школьные элементы, которые, как считали, нарушают его плавность и великолепие.
