По лестнице они спустились в узкую щель-выработку, стенки ее при свете карбидной лампы искрились свинцовой рудой. Взволнованный Валентин присел на валун, когда-то выщербленный кандальным железом.
— По преданию, — пояснил Александр Максимович, — здесь отдыхали измученные каторжники. Закованные в цепи декабристы работали в шахте с пяти часов утра, каждый должен был отбить не менее трех пудов руды и перенести ее на носилках, а глубина некоторых шахт доходила до семидесяти сажен… Каторжный труд во вредном свинцовом руднике подкашивал их силы, разрушал здоровье. Знаешь, что доносил тюремный врач начальству? «Трубецкой страдает болью горла и кровохарканьем; Волконский слаб грудью; Давыдов слаб грудью, и у него открываются раны; Якубович от увечья страдает головой…»
С тяжелым чувством поднялся Валентин из шахты на поверхность.
Курилов остановился, поджидая его, и, протянув в сторону горы руку, сказал:
— Острог стоял вон там, у самого подножия горы. Это была казарма, притом темная и очень грязная, кишевшая паразитами. Люди буквально задыхались от смрада, единственной их отрадой было то время, когда их выводили, чтобы спуститься в шахту. А шахту ты видел сам. В этой тюрьме и состоялась встреча Волконской с мужем…
Потом, дружески потрепав Валентина по плечу, перевел разговор на другую тему:
— Ну, истории, пожалуй, хватит… Поговорим о современности! Ты кто по специальности, Валя?
— Геолог. Но не закончил, ушел с пятого курса, — неохотно признался Валентин.
— Это ты зря!.. Но дело твое. Если хочешь, иди в разведку рабочим, а там посмотрим. Сегодня же выходи на смену, люди нам очень нужны, работы невпроворот, дружище…
Они стали спускаться к «Москвичу», у которого стоял чернявый парень с расплюснутым носом и ртом, словно трещина в пироге. Он настороженно оглядел Валентина и спросил:
— Александр Максимыч, геофизику будем ладить?
— Конечно, конечно. Знакомьтесь: Валентин…
— Рудаков, — подсказал Валентин и протянул руку.
— Костя, — нехотя представился тот.
— Что так нелюбезно? — спросил его Александр Максимович.
— Известно, с городскими гастролерами не успеешь поздоровкаться, как пора прощаться, — бросил Костя.
— Ты тоже летун не из последних, — осадил его геолог.
Костя подмигнул.
— От бабы своей бегаю, осточертела до смерти.
— Сам-то откуда? — задиристо спросил Валентин.
— Тутошний, — хихикнул тот и добавил: — А я тебя знаю, на Кварцевом встречал. Самородку он нашел, ну, и, словом… блаженный! — объяснил Костя геологу.
Потом начальственно закричал на Валентина:
— Что зенки на меня пялишь? Пошли грузить оборудование!
Так началась рабочая жизнь Валентина.
Миновали кирпичные станционные здания с паутиной рельсов между ними, высокие опоры с неводом электрических проводов, и Георгиев затормозил машину у грузового причала. Он видел, как его помощник Снегов, подгоняемый ветром, удалялся в сторону плескавшейся в темноте реки.
У причала грузчики в серых плащах разгружали баржу. Под навесом склада тускло светились голые лампочки. Порывистый ветер с мокрым снегом надувал плащи грузчиков и с шумом трепал их мокрые полы. Снегов пошел, нагибаясь, навстречу ветру, осмотрел дорогу, что вела от причала к косогору, на котором стоял приземистый домик с одним светившимся в темноте оконцем.
На глинистой дороге к домику никаких следов автомашины не было видно. Снегов повернул к складу и, укрываясь от дождя, исчез под низким навесом.
Василий Павлович закурил, сунул руку в карман шинели и достал телеграмму: жена уведомляла, что через Москву проедут дочка с мужем. Он вздохнул: в эти дни не сможет вернуться домой… Дочку и зятя не видел три года — с тех пор, как они уехали на Камчатку, где он командует, а она учительствует в местной школе…
А давно ли он встретил Елену!.. Была она тогда моложе, чем сейчас дочка, стукнуло ей всего семнадцать лет. При ее маленьком росте выглядела она школьницей. Это было в войну, в западнобелорусском городишке, в госпитале. Елена была в его палате и сиделкой, и нянькой, и медсестрой, и ангелом-хранителем. Много вечеров и ночей проговорили и промолчали они вместе.
Георгиев быстро поправился и стал провожать ее с дежурства. Как-то за полночь, проводив ее, как обычно, до дома, Георгиев, сказал Елене, что через три дня они расстанутся: он должен возвращаться в часть. Елена ничего не ответила, только опустила голову. Она знала об этом раньше его. Молчал и Георгиев. Предстоящая разлука пугала его, но он знал, что изменить ничего не может. Словно очнувшись от оцепенения, Елена дернула деревянную ручку звонка. Подняла голову и влажными глазами посмотрела на Георгиева. За темными воротами послышались шаги, заскрипел ржавый запор, и в открытой двери появилась старуха в вязаном платке на плечах. При тусклом свете фонаря привратница недовольно посмотрела на Елену и, пробормотав что-то, выжидающе уставилась на Георгиева.
