— Малышок, остолбенел, что ли? — тихо сказала она и остановилась. Ее шаги замерли в темноте.
— Зачем идти к тебе? Давай побродим… — так же тихо ответил Валентин. Но пошел за ней.
Мимо прошла какая-то женщина и, оглянувшись, бросила:
— Полуночники!..
Валентин подошел к Любе, взял ее за руку.
— Завтра все знать будут, что мы с тобой гуляем…
— Мне на это наплевать! Не мы первые, не мы последние! — ответила она. Нажала ручку на калитке в воротах и подтолкнула его вперед.
Еле слышно отворив сенную дверь, прошептала:
— Что замолк, будто язык проглотил? Держись правей, не наткнись на прялку…
— Жду, что ты скажешь, — шепнул он.
— Я-то?.. — Она приблизилась к нему вплотную. — А что бы ты хотел?.. — все тише и откровенней шептала она.
…Наутро ему стыдно было с ней встретиться — дорога в разведку шла мимо лаборатории. А Люба, видимо, поджидала его на крыльце. Она помахала рукой. Стоявшие на крыльце рабочие осуждающе смотрели на ветреную девчонку. Но она побежала к нему, крича: «Здравствуй, малышок!» Он поморщился: это было уж слишком. Все сокровенное, скрытое ночью, теперь, на людях, вспоминалось иначе, оборачивалось наказанием… Люба же держалась с ним как ни в чем не бывало. Подбежав, игриво столкнула его с дорожки в траву, прошептала на ухо:
— Быстро закруглю дела и прибегу к тебе в разведку, жди!
Он отстранился от нее.
— Валька, что ты сегодня такой кислый? Чем ты недоволен? — почуяв его отчуждение, спросила она.
— Иди занимайся делом, — грубовато ответил Валентин и быстро зашагал в гору.
— Уже надоела?.. — услышал он ее тревожный вопрос.
И когда обернулся, увидел красное пятно ее куртки, мелькавшее далеко на дороге.
В обед она явилась на сейсмостанцию.
— У нас проб нет, — сказал Курилов.
— Она заболела, — покрутив пальцем у виска, заметил Валентин.
— Верно, — глухим голосом ответила Люба.
— Что бывает, то бывает… — Курилов встал, сложил в ящик столика записи, которые они делали с Валентином. — Я ушел обедать.
— Зачем пришла? Разговоров тебе надо? — недовольно спросил Валентин.
Люба потянулась к нему, но он отстранил ее рукой.
— Что ты на меня дуешься, малышок?..
— Неужели ты не понимаешь, что ведешь себя просто глупо?
— Быстро же ты охладел… малышок… — с трудом выдавила из себя Люба.
— Ты говоришь таким тоном, будто я наградил тебя младенцем!.. Извини, мне нужно делом заниматься, — резко оборвал он.
Люба, словно сгорбившись, пошла к лесу. Обида давила ее. Когда он ночью ушел от нее, она долго лежала с открытыми глазами и сердилась то на себя, то на него… Теперь она сердилась только на себя: не смогла повести себя иначе, открылась вся сразу, с первого вечера, с первых слов!..
…И вот Валентин снова сидел один в сейсмостанции и снова раздумывал обо всем, что произошло за эти дни… Ему было стыдно и досадно, что он ничего не мог обещать Любе. Он искал оправдание себе в том, что у него очень много работы, которая требовала, чтобы он окунулся в нее с головой…
В последнее время геологические партии значительно пополнились разведочными механизмами и аппаратурой, резко возрос и темп работы.
Валентин не мог отставать от товарищей. Теперь он уже не мыслил себя вне этой партии. Геологическая партия — это он сам, это его явь, его сон, его мысли, его желание. Он теперь чувствовал личную ответственность за каждую ошибку в работе его геологической партии — ответственность не перед кем-либо, а перед самим собой. Он имел право работать столько-то часов и забывал, что существует какое-то время. Только интересы работы теперь определяли его интересы, распорядок его жизни.
Послышался собачий лай. Валентин разогнул одеревеневшую спину, повернул к себе настольные часы — было уже девять. Взглянул в окно и никого не увидел. Темень, хоть глаз коли.
Собака залаяла совсем близко. Заскрипела дверь, и на пороге появился коренастый и, как всегда, лохматый Тихон с огромным рыжим псом. У пса мощная, широкая грудь, он высок и очень строен. Шерсть на нем лоснится, пушистый хвост загнут крючком. Валентин заметил, что у собаки удивительно умные и лукавые глаза. Синий язык торчал сбоку из полуоткрытой пасти, полной больших острых зубов. Собака кинулась было к Валентину ласкаться, но Тихон крикнул: «На место!» — и она покорно улеглась у ног севшего на табуретку старика.
— Я сегодня за старшего. Проверял посты, вижу — огонек в неположенное время. И думаю: кто припозднился? Дай зайду, — отвечая на недоуменный взгляд Валентина, рассказывал Тихон. — Тут, за бочажком, какая-то тварь боталами-колокольцами бренчит, небось корова от стада отбилась, позвонить в дежурку надобно. — Он взялся за телефонную трубку. — Дежурку мне… Федосей?.. Пошли верхового к Ворчливой курье скотину заблудшую выгнать… Подь ты в пим дырявый! Я на посту, да там убродно, место больно потное, а я в чунях. — Положив трубку, он разогнал рукой дым, поднялся и приоткрыл дверь. — Шибко душной воздух!
Валентин ждал, когда он уйдет, но Тихон вернулся и снова уселся на табурет. Было видно, что он еще не сказал того, ради чего пришел.
