Рудаков вторую неделю колесил по своему необъятному, равному нескольким европейским государствам, краю. А завершил командировку, как всегда, у Степанова.
Ночь он провел в поездке, всласть отоспался и в хорошем настроении вышел с чемоданчиком в руке на конечной станции.
Сегодня он ехал один, вечером отпустил своего помощника к заболевшей жене. Ну, а тот в спешке, видимо, не предупредил станционное начальство: Рудакова никто не встретил, и он был рад своему необычному одиночеству.
Солнце слепило глаза, он надел черные очки, осмотрелся. Направился к большому красивому зданию, похожему на двухпалубный пароход. Там предстояло пересесть на судно и плыть вниз по реке, к океану.
Оставив в портовой гостинице чемоданчик, он пошел за билетом. У кассы пожилой, высокий, сутуловатый мужчина потребовал отдельную каюту: он член правительственной комиссии по приемке особо важного объекта и ждать следующего парохода не может. Два билета в отдельной каюте он получил и, улыбаясь, подошел к ожидавшей его миловидной, в коротенькой юбочке, маленькой женщине. Рудаков взял свой билет и, чтобы скоротать время, отправился в ресторан. Устроился у открытого окна: отсюда видны были железобетонные стенки причала, десятки портальных кранов-журавлей, у которых сгрудились караваны самоходных барж. Встречаясь, обменивались гудками солидные трехпалубные пароходы и юркие буксиры, бороздившие воду.
За соседним столиком пожилой мужчина с молодой спутницей пили пиво, он увлеченно рассказывал что-то о Париже, а она не сводила глаз с молодого брюнета с тонкими усиками под горбатым носом. Брюнет был в белом шерстяном костюме и черных очках. Он сидел наискосок от них, потягивал из бокала шампанское.
— Ася, если не можешь быть честной, то будь по крайней мере осторожной… — возмущенно перебил себя рассказчик.
— А вы если не можете быть щедрым, будьте хоть вежливым, — парировала Ася, брезгливо отставляя стакан с пивом.
Вскоре началась шумная и суетливая посадка. Рудаков с трудом продирался сквозь крикливую толпу провожающих к пароходному трапу. Придерживаясь за надраенные до блеска медные поручни, поднялся на вторую палубу и, облокотившись на перила, еще долго ждал окончания погрузки каких-то ящиков, бочек, мешков… По палубе носился брюнет в белом — он ругал грузчиков за неосторожное обращение с ящиками помидоров. Наконец пароход несколько раз басисто прогудел и, вспенивая воду за кормой, отчалил от пристани.
Пропал за поворотом порт, слева, на крутом обрыве, проплыла огромная надпись «Нефтестрой», и от этого места еще долго тянулся по голубой воде сизый нефтяной шлейф.
Быстро убегали назад буровые вышки, новые дома и поселки геологов. Салютовали гудками встречные буксиры, тянувшие километровые плоты леса. Отвесные скалы перегораживали путь могучей реке, но она обходила их стороной и неукротимо неслась вдаль, к океану.
Рудаков, как зачарованный, смотрел по сторонам. Исчезали на воде ослепительные солнечные блики, вода пузырилась от дождевых капель. Пропадала в густых хлопьях тумана. С восходом солнца была розовая, ночью — черная…
Лишь несколькими словами перекинулся Рудаков с пожилым пассажиром, назвавшим себя профессором Проворновым. Рудаков видел, что профессор тяготится компанией брюнета в белом, назойливо сопровождавшего его молодую спутницу. Узнал Сергей Иванович от мрачного доктора наук, что они с женой совершают что-то вроде свадебного путешествия, удалось совместить его с командировкой в северный край: ведь юг уже всем надоел!
Ночью пароход причалил к пристани. Рудаков быстро оделся и вышел на палубу. На крутом берегу чернели старые амбары, дома с темными стеклами, на ветру покачивался одинокий тусклый фонарь. На намять невольно пришли село Разбой, Филька Шкворень… Рудаков даже непроизвольно обернулся и посмотрел на реку, как бы ища на ее дне Фильку, махавшего руками уходящим пароходам…
Заурчало под кормой, палуба слегка качнулась и поплыла в темноту.
Справа дымился костер, пламя его блеснуло на лице сидевшего на корточках старика, лицо стало бронзовым. Вскоре все исчезло в густой темноте.
Неподалеку от себя Рудаков заметил два силуэта. Между ними то разгорался, то угасал огонек. Молодой мужской бас вкрадчиво объяснял:
— Коммерсант я, Аська, по-американски бизнесмен, вот кто я, поняла, глупая?
— Может, спекулянт? — хихикнула женщина.
Огонек стал быстро удаляться. Вдогонку за ним до палубе застучали каблучки. И все смолкло.
Утром пароходный гудок, эхом отдававшийся в горах, неотступно следовавших за красавицей рекой, известия о приближении к северному городку. Показались портовые причалы, пакгаузы, склады, труба электростанции. Сергей Иванович вышел на палубу, как только пароход остановился, увидел брюнета в белом, который уже стоял у трапа и пересчитывал свои помидорные ящики.
Рудакова встречал Степанов. Они обнялись, расцеловались.
— Ты все такой же, не меняешься, — заметил Рудаков.
— Что ты, раньше я был молодым и красивым, а теперь остался только красивым, — пошутил Степанов, открывая перед гостем дверцу «Волги».
