Возница пролетки зашел в дом узнать, что задерживает приехавшего из отеля «Королева» джентльмена. Помня, что Руфь заразилась смертельной болезнью, когда ухаживала за мистером Донном, служанка вообразила, что траурная вежливость предписывает пригласить его взглянуть на тело, которое она настолько любовно и старательно украсила к погребению, что теперь гордилась его мраморной красотой.
Мистер Донн с готовностью принял предложение покинуть холодную неприветливую комнату, где его одолевали печальные, полные раскаяния мысли. Он надеялся, что перемена места прервет болезненные размышления, представлял, что сейчас окажется в теплой, жизнерадостной гостиной с ярко пылающим камином, и только на последнем лестничном пролете, перед дверью комнаты, где лежала Руфь, осознал, куда его ведут. На миг он замер, но потом странный укол любопытства подтолкнул вперед. Мистер Донн остановился в маленькой мансарде с низким потолком и открытым окном, сквозь которое заглядывали заснеженные вершины холмов и усиливали общее впечатление белизны. Он еще плотнее закутался в меха, а Салли благоговейно отодвинула простыню и показала прекрасное неподвижное лицо, ясную безмятежность которого подчеркивала последняя светлая улыбка. Руки Руфи были сложены на груди, кружевной чепчик подчеркивал безупречный овал лица, а две волнистые каштановые пряди выбились из-под кромки и остались на нежных щеках.
Удивительная прелесть мертвой женщины восхитила и поразила.
– До чего же она прекрасна! – тихо проговорил мистер Донн. – Неужели все умершие выглядят такими умиротворенными и счастливыми?
– Далеко не все, – со слезами ответила Салли. – Мало кто при жизни был так же добр и нежен, как она.
Рыдания не позволили ей продолжить.
Горе служанки тронуло мистера Донна.
– Успокойтесь, добрая женщина! Все мы когда-нибудь умрем! – пробормотал он растерянно, чувствуя, что проникается излишним сочувствием. – Уверен, что вы очень ее любили и относились со всей возможной заботой. Примите от меня вот это и купите что-нибудь на память.
Он достал из кармана соверен и протянул ей с искренним желанием утешить и наградить, но, едва поняв смысл жеста, Салли убрала от глаз передник и, сжимая его в руках, взглянула на гостя с негодованием и воскликнула:
– Кто вы такой, чтобы платить мне за доброту? – потом, повернувшись к неподвижному телу, добавила: – Ведь я не была добра к тебе, дорогая. С самого начала обижала тебя, ягненок, и ругала! А однажды пришла вот в эту самую комнату и обрезала твои чудесные длинные волосы. Да, а ты сидела молча, без единого сердитого слова. Да и потом ни разу не ответила, когда я тебя обижала. Нет, никогда я не была к тебе добра. Не думаю, дорогая, что и весь мир был к тебе добр. Но сейчас ты уходишь туда, где ангелы встречают такие чудесные души, как твоя. Да, моя бедная девочка!
Служанка склонилась и поцеловала холодные губы, мраморного, застывшего прикосновения которых мистер Донн сторонился даже в мыслях. В эту минуту в комнату вошел мистер Бенсон. Он вернулся раньше сестры и поднялся в мансарду в поисках Салли, чтобы обсудить кое-какие подробности погребения. Поклонившись мистеру Донну, он тотчас с болью узнал в нем того самого члена парламента, чья болезнь стала причиной смерти Руфи, но, поскольку обвинить джентльмена прямо было невозможно, постарался скрыть свои чувства. Салли воспользовалась случаем и ушла плакать в кухню.
– Должен извиниться за свое присутствие здесь, – заговорил мистер Донн. – Когда служанка предложила подняться наверх, я не понял, куда меня ведут.
– В этом городе принято приглашать посетителей в последний раз взглянуть на умершего, – возразил мистер Бенсон.
– А я рад увидеть ее еще раз, – сказал мистер Донн. – Бедная Руфь!
Мистер Бенсон взглянул на гостя с особым вниманием. Откуда этому человеку известно имя? Для него она должна оставаться миссис Денбай. Однако мистер Донн не знал, что беседует с тем, кто понятия не имеет об их прежних отношениях, а потому, хотя и предпочел бы продолжить разговор в более теплом помещении, заметив, с какой грустной любовью мистер Бенсон смотрит на почившую, продолжил:
– Когда она пришла за мной ухаживать, не узнал ее: должно быть, бредил. Потом мой лакей, знавший ее еще в Фордеме, сказал, кто это. Не могу выразить, как глубоко сожалею, что она погибла из-за любви ко мне.
Мистер Бенсон опять посмотрел на посетителя. Теперь уже в его глазах горел суровый огонь. Чтобы развеять или подтвердить подозрения, он жаждал услышать больше. Если бы Руфь не лежала рядом – такая чистая и умиротворенная, – он вырвал бы признание каким-нибудь резким вопросом, но сейчас слушал терпеливо, хотя и с гулко бившимся сердцем.
– Понимаю, что деньги представляют лишь жалкую компенсацию и не способны исправить ни печального события, ни моей юношеской глупости.
Чтобы удержаться от грубого, граничащего с проклятием замечания, мистер Бенсон крепко сжал зубы.
