Возможно, исчерпанные сначала работой в госпитале, потом уходом за бывшим возлюбленным силы организма закончились, а может, сказался нежный, добрый характер, но даже в бреду Руфь не проявила ни капли гнева или простого недовольства. Она лежала в комнате-мансарде, где родился ее сын, где она его вырастила, где открыла ему правду, а теперь неподвижно и беспомощно распростерлась на кровати, глядя в вечность широко открытыми, но лишенными сознания глазами, в которых не осталось ничего, кроме кроткого, детского безумия. Близкие не могли пробиться к ней с сочувствием и поддержкой, не могли переступить черту ее мира, поэтому молча, глядя друг на друга полными слез глазами, утешались тем очевидным фактом, что, потерянная для них и для мира, Руфь оставалась внутренне спокойной, а может, даже счастливой. Прежде она не пела (унаследованный от матушки дар после ее кончины иссяк вместе с юношеской жизнерадостностью), но сейчас пела постоянно, хотя и очень тихо. Без пауз переходила от одного детского мотива к другому, поддерживая ритм движением тонких пальцев на одеяле. Ни на кого, даже на Леонарда, она уже не смотрела осознанно.
С каждым днем силы Руфи иссякали, но она об этом не знала. Губы ее раскрывались для пения даже тогда, когда заканчивалось дыхание, а пальцы замирали. Два дня она лежала в таком состоянии: уже почти улетев и все-таки оставаясь здесь.
Пораженные ее умиротворенным состоянием, близкие стояли возле кровати молча, без стонов и даже без вздохов. Внезапно Руфь широко открыла глаза, внимательно посмотрела вперед и вверх, а потом лучезарно улыбнулась, словно встретив счастливое видение.
– Свет снисходит, – проговорила она и повторила: – Свет снисходит.
Медленно приподнявшись, она простерла руки навстречу свету и упала, чтобы навеки остаться неподвижной.
Все долго молчали. Первым заговорил мистер Дэвис:
– Конец. Она мертва.
Комнату наполнил отчаянный крик Леонарда:
– Мамочка! Мама! Не уходи, не оставляй меня одного! Не умирай! Прошу тебя, мамочка!
До этой минуты все старались подавить мучительную агонию предчувствия, чтобы ни единым словом, а тем более криком сын не потревожил покой матери, но сейчас безутешный вопль потряс дом:
– Мамочка! Мама!
Однако Руфь уже ничего не слышала.
Страстные призывы Леонарда сменились горестным оцепенением. К вечеру мальчик до такой степени истощился и физически, и душевно, что доктор Дэвис всерьез озаботился последствиями, поэтому с готовностью принял предложение четы Фаркуар забрать Леонарда к себе. Для того чтобы посвятить всю себя сыну любимой подруги, Джемайма даже отправила дочку в Абермут.
Услышав о планах доктора, Леонард сначала наотрез отказался уйти и оставить мать, но мистер Бенсон убедительно возразил:
– Она хотела бы, чтобы ты поступил именно так. Сделай это ради нее!
Когда он пообещал, что непременно даст возможность мальчику увидеть матушку, тот очень тихо, без единого слова возражения ушел, но потом долго молчал и даже не плакал. Джемайме пришлось постараться, чтобы окаменевшее сердце наконец нашло облегчение в слезах, но Леонард до такой степени ослаб, а пульс его стал настолько редким, что все, кто любил мальчика, встревожились.
Беспокойство о здоровье Леонарда отвлекло от печали по умершей. Оставшиеся в доме при часовне трое старых людей медленно, бесцельно бродили по комнатам, словно в тумане раздумывая, почему они, изможденные и утратившие интерес к жизни, остались на земле, в то время как Руфь скончалась во цвете лет.
На третий день после смерти Руфи пришел джентльмен и попросил встречи с мистером Бенсоном. Он был плотно закутан в меха, а оставшаяся открытой верхняя часть лица выглядела бледной и исхудавшей, как будто незнакомец еще не совсем оправился от болезни. Мистер и мисс Бенсон отправились к Фаркуарам, чтобы навесить Леонарда, а Салли горько плакала на кухне. В то печальное время сердце ее стремилось навстречу каждому, кто выглядел страдальцем, поэтому, хотя господина не было дома, а обычно она чужих не впускала, на сей раз предложила мистеру Донну (а это был он) пройти в кабинет и подождать возвращения мистера Бенсона. Джентльмен тотчас принял предложение, поскольку чувствовал себя плохо, да и пришел по делу, которое считал крайне затруднительным и неловким. Пламя в камине практически погасло. Не помогли даже мощные дуновения Салли, хотя она заверила, что дрова скоро разгорятся. Облокотившись на каминный портал, джентльмен ощутил сгустившуюся в доме атмосферу несчастья и задумался о печальных событиях. Казалось даже, что то предложение относительно Леонарда, которое он собирался сделать, проще изложить в письме, чем при личной встрече. Телесная слабость вызывала дрожь и дурно влияла на ясность мысли.
Дверь открылась, вошла Салли и спросила дрожавшим голосом:
– Не желаете ли подняться наверх, сэр?
