Мы опустились в высокую траву. Нежная терпкая кожа заалела. Я нащупал на земле круглый камень. Он идеально лёг в ладонь. Шершавый холод отрезвил меня. Я почувствовал его тяжесть и одновременно надежду: скрыться! Отомстить за смерть Хонкги и бежать, бежать… возможно, к неведомому северу – туда, где всё покрыто снегами, туда, где она точно не сможет меня отыскать.
Я разорвал поцелуй, замахнулся… и выронил камень.
– Ван Гуан, – Сяоху покачала головой, – я хотела расстаться по-хорошему.
Она схватила меня за руку с нечеловеческой силой – я почти слышал, как трещат кости, – и поволокла к реке. По пути она что-то бормотала, и я с ужасом узнал странный язык, которым воспользовался Чжан Айпин, чтоб отобрать у меня силы.
– Пусти, безумная! Что ты делаешь?!
Мы были почти у реки, и я понимал: мне не спастись. Руки Сяоху покрылись грубой бугристой коркой, как лапы курицы, ногти стали длинными и толстыми, за спиной развернулись два золотых крыла.
Сяоху взмыла в воздух, удерживая меня руками, а потом макнула в реку. Вода была ледяная, я чуть не задохнулся – в который раз за день. Тело пронзало бесчисленными иглами, сводило судорогами, словно я попал в ледяную ловушку. Сяоху поднимала меня, давала чуть откашляться и снова макала в воду, не переставая бормотать своё заклинание.
В конце концов она выбросила меня на берег и замерла над бурной рекой. Солнце блестело на золотых крыльях.
– Теперь ты по-настоящему проклят, Ван Гуан, – заявила она. – Ты обречён вечно жить в этих руинах и строить плотину на реке. Такой станет твоя жизнь. Изо дня в день просыпаться, собирать веточки и идти на берег. Ты будешь мёрзнуть, мокнуть, тебе будет больно и тяжело. Но заклятие не позволит ослушаться, сбежать или перестать работать, пока плотина не будет закончена.
Я сидел на земле и отплёвывался, пытаясь отдышаться.
– Ты окажешься в аду, когда я построю эту проклятую плотину! Найду тебя и отомщу, Тэ Сяоху!
– Конечно! Только представь, сколько лет, сколько веков придётся её строить из тонких веточек твоего сада. Даже зимой, в метель и мороз ты не сможешь остановиться и отдохнуть. Бурные воды этой реки не сковывает лёд! Тяжкий труд станет искуплением твоих грехов.
– Сяоху! – взревел я.
– Так надо, Ван Гуан. Так порядок будет восстановлен.
Я поднял голову.
– Нет. – Мой голос, дрожащий от холода и шипящий от злости, пронёсся над водой, и мне показалось по лицу Сяоху, что она на мгновение испугалась. – Порядок будет, когда я ощиплю перья с твоего наглого, жирного воробьиного тела! Я приду за тобой, Сяоху! Когда ты забудешь обо мне! Когда будешь спать! Я приду и убью тебя!
Она распростёрла крылья над рекой, отражаясь в тёмном потоке, и обратилась фениксом целиком. Сделала круг надо мной и улетела.
А я остался смотреть в грозовые облака на горизонте и заходящее солнце. Невидимая, но неодолимая сила тянула меня в дом. Неужели суть проклятия – в вечном заточении, подчинении чужой воле, диктующей, куда идти и что делать? Я вернулся туда, где всё началось. Неужели так было предначертано?
Не знаю, сколько проходит времени.
Я просыпаюсь утром и провожу чайную церемонию. Я сам насушил листьев камелии, чтобы заваривать. Мне не нужны еда и питьё – проверял: сначала живот нестерпимо сводит от пустоты внутри, я валяюсь на полу, скрючившись и проклиная всё на свете, но вскоре всё проходит. Умереть от голода не получается. Да и голода не ощущаю – хватает одного фрукта в день или простой воды, чтобы чувствовать себя прилично.
Чайная церемония успокаивает, приводит мысли в порядок, придаёт жизни образ нормальности, распорядка. Мерные, плавные движения: залить воду, слить, насладиться ароматом листьев, снова залить, перелить в пиалу. Так снова и снова. Я сижу за чабанью и пью пиалу за пиалой, пока зов не становится нестерпимым.
Ближе к полудню приходится встать и идти через сад к реке.
Сезон сменяет сезон, но ничего не меняется.
Однажды ночью мне снится сон о девушке по имени Дзинвэй. Она так прекрасна, нежна, её кожа светится, как тонкий фарфор, а голос звонок, как птичья трель по весне. Мы гуляем по саду, едим сладкие спелые яблоки с красным бочком, а после долго ублажаем друг друга в высокой траве. Жужжат пчёлы, сладкий нектар цветов пропитывает нашу кожу. Дзинвэй отдаётся мне, стонет и умоляет не останавливаться.
Я щекочу колоском её потное разгорячённое плечико, и она вся дрожит.
Но потом я превращаюсь в тигра. Дзинвэй убегает от меня в страхе, а я гонюсь за ней и рычу, как дикий, необузданный, способный её сожрать.
Дзинвэй бежит, и во сне эта погоня кажется бесконечной. В конце концов она падает в воду, зовёт, молит о помощи. Волны накатывают снова и снова, накрывают с головой, она захлёбывается. Кричит, плачет – и тонет.
Постепенно я начинаю верить в этот сон.
Вина гложет меня, я должен её искупить.
Дзинвэй становится маленькой птичкой и живёт на дереве хурмы, мимо которого я постоянно хожу к реке. Я не могу объяснить это чувство: вода зовёт меня, а вина разъедает. Мне нужно что-то сделать.
И я строю плотину.
Из веток и глины.
