Налила отвар в миску, приподняла голову Джинкима и поднесла миску к его губам. Он не шевелится… Беатриче попыталась его растормошить, похлопав по щекам, – никакого результата. У нее сразу пересохло в горле.
«Нет, боже, заклинаю тебя: пожалуйста, не допусти!..»
Пошевелив пальцами, ущипнула кожу Джинкима в том месте, где находится грудина, потянула ее и сделала несколько круговых движений по часовой стрелке – реакции нет. Тогда она сжала носовую перегородку – опять ничего. Как в трансе, приподняла его ногу, стукнув ребром руки по сухожилию ниже коленной чашечки, – безрезультатно.
Закрыв глаза, зажала рот рукой – ей стало дурно. Пол закачался под ногами и поплыл… все вокруг почернело… Все же как-то держалась, чтобы не рухнуть в черную пропасть, над которой занесена страшной рукой чудовища, которое словно испытывало ее силы, насмехалось, хохотало… «Не засыпай! Смотри, как твой любимый человек впадает в кому и вот-вот отойдет в иной мир!..»
Подошел Толуй, прошептал:
– Что с ним? Отказывается пить?..
Беатриче попыталась ответить, но, не в силах произнести ни слова, лишь кивнула. Наконец выдавила:
– Нет… нет…
Рот словно набили ватой – сухой, пыльной – и она вот-вот подавится…
– Слишком поздно…
Взглянула на Толуя: лицо у него бледное, безжизненное.
– Джинким больше не реагирует даже на боль. А рефлексы… – ее душили слезы, – ты понимаешь, нет рефлексов… Джинким нас покидает… И я ничего не могу сделать… ничего…
Словно во сне перед глазами у Беатриче возник храм со стройными золотыми колоннами и красной блестящей крышей. Она стоит на его ступенях, устремив взгляд вдаль. Маффео, Ли Мубай и даже Марко предлагали сопровождать ее, но она отказалась. Есть дороги, которые надо пройти одному.
Еле волоча ноги – на них словно свинцовые гири, – поднялась по лестнице из ста ступеней. С трудом преодолевая невидимый барьер, вошла внутрь храма – и мгновенно осознала: правильно поступила, что пришла сюда.
Сотни, нет, тысячи свечей горят в огромном зале без единого окна. Над многочисленными медными чашами клубятся облака дыма, источающие запах полыни. В дальнем конце храма стоят монахи – их дюжина. Лиц она не различает – расплылись в оранжевые пятна, маячащие у ног гигантской покрытой позолотой статуи Будды, с загадочной улыбкой взирающего на мир.
Она слышит лишь глухой отзвук хора из мужских голосов: «Ом-м-м-м…» Если снять осциллограмму, этот гул имел бы форму идеальной синусоиды. Он звенит в мозгу и заглушает ее боль мягкой защитной пеленой.
Пересекая храм, Беатриче слышала удары гонга, повторяющиеся с равными интервалами. Но это не тот торжественный, величественный звон, который сопровождает аудиенции императора, а низкий, глухой и тоскливо-жалобный плач, он почти не отзывается эхом. Гонг смерти…
В центре зала на траурном возвышении лежит Джинким. У изголовья и в ногах у него – клубящиеся медные чаши. Из-под роскошного шлема выбиваются черные вьющиеся волосы. Кто-то расчесал его кудри, натер благовониями – в пламени свечей они блестят, как отполированное эбеновое дерево… Серебряные пластины его доспехов скреплены золотыми звеньями.
Джинким лежит со скрещенными на груди руками, они держат меч. Он неописуемо прекрасен – сказочный герой, легендарный воин. Заснул глубоким сном, но кажется: в любой момент готов по повелению вождя встать и идти в бой навстречу новым, славным подвигам.
Но Беатриче знает – он не спит… От этого сна не пробуждаются… Она прикоснулась к его холодным, огрубевшим рукам… как в ту последнюю, длинную, мучительную ночь, когда с ужасом наблюдала, как на теле его одно за другим появляются синие пятна кровоподтеков – свидетельство, что печень отказала и кровь не свертывается. Эти пятна как раны воина, проигравшего битву с невидимым коварным врагом.
Джинким прекрасен, его умиротворенное лицо не портит даже нездоровая желтизна. Она видела, как угасал этот могучий, несгибаемый человек: медленно, неровно билось сердце… прерывистым и редким становилось дыхание. Оставалась с ним, пока он не издал свой последний вздох. С этим вздохом умерла и часть ее самой. Возврата нет…
Она бережно дотронулась до холодного лба, нежно погладила по щеке, провела пальцами по бровям, носу с горбинкой, сильному подбородку, по складкам вокруг рта и глаз… Настал миг прощания – последнего прощания с Джинкимом. Губы его холодны и бесчувственны, но она вообразила, что он ощущает ее поцелуй, его бессмертная душа ей отвечает… Поцеловала его во второй раз и провела пальцем по его губам – тепло их ей так и не довелось принять. Слишком поздно…
Беатриче подняла голову: сверху на нее с ласковой улыбкой смотрит статуя Будды, застывшего в позе лотоса. Она не знает, был ли Джинким буддистом. Но пусть он поклонялся только богам своих предков, богам степей и ветров, – хорошо, что его тело находится здесь. Она верит – Джинким остался бы этим доволен. В этом храме он наконец обрел мир и покой, которых был лишен при жизни.
Еще раз она окинула взглядом его прекрасное, мужественное лицо, в последний раз дотронулась до рук и лица… В самый последний раз… И вышла из храма.
