— Потому, что мы — это мы, и нам не нужна свобода. Мы — это мы, опять сказала она, — что бы мы делали со своею свободой? Я не хочу ничего стыдиться…
— А я не стыжусь, — ответил Алек, — я давно за все заплатил.
— А я нет, — задумчиво сказала она. — Я ведь привыкла думать, что вся моя жизнь чем — то определена — войной, воспитанием, традициями семьи, воинским долгом, присягой — и в этой заданности я казалась себе свободной. А если бы мне в каждом случае был дан выбор — чем тогда окажется вся моя жизнь? Цепью предательств — больших и малых, ненужных жертв и бесцельных убийств. Значит, я должна презирать себя? Зачем мне такая свобода, Алек?
Они стояли, держась за руки, и что — то уже мерцало внизу. Сквозь серое, словно река сквозь тучи, изменчивый, будто рябь на воде, текучий узор из серебряных точек. Вот так мы смотримся со стороны: цепочки из белых искр и красные вспышки.
— Это… он?
— Да.
— А если вернуться назад?
— Назад не вернешься, — угрюмо ответил Алек. — Я пробовал.
— А вперед?
— Нет, Инта. Только вниз.
Она поглядела вниз, на яркие огоньки ненастоящего боя. Когда — то я часто играла в такие игры. Мне нравилось в них играть. Наземные операции, деблокада планеты, высадка десанта с нестабильных орбит…
Бездарные игроки, подумала вдруг она, четвертая цепь под ударом, сейчас ее просто выжгут. Она уложила цепь, и смутное сопротивление… нет, воспоминание. Вот так бывает, когда неясен Сигнал, и ты не знаешь, как быть в середине боя.
Она уложила цепь, и залп пронесся над ней, а цепь полыхнула огнем, и встречная цепочка искр распалась на редкие блестки.
И тогда она подняла цепь и повела на прорыв, а пятая черт знает где, и надо ее подтолкнуть…
Что — то случилось. Лопнуло, оборвалось, рассыпалось на осколки, и пустота до крика…
Она подняла глаза. Все тот же изменчивый мир никакой, тускло — серый и пустота. До крика.
— Алек! — сказала она. «Алек», — сказали ее губы, но Алека нет, хоть он и стоит рядом с ней. Что — то лопнуло, разорвалось, разбилось, и между ними стена из каменеющей пустоты.
— Алек! — кричала она, но он уже уходил. Медленно и устало по невидимому склону. Уходил, уменьшался, исчез.
И еще одна искорка загорелась внизу…
Пусто было в доме. Пусто и знойно. Борис Николаевич включил телевизор и плюхнулся в жаркое кресло. Да что же это, господи? Заболею, обязательно заболею… вот, уже сердце сбоит! Ни Вали, ни Сережки… воды никто не подаст.
Борис Николаевич и впрямь почувствовал себя больным, и жаль ему стало себя до слез. Один… и смотреть нечего. Опять удои! Боже, целый вечер впереди! С ума сойду… если б хоть пивка холодненького!
Тяжелая кружка с пышной шапкой оседающей пены вдруг встала у него перед глазами, и в горле сразу пересохло, а язык отяжелел. Борис Николаевич даже заерзал в кресле. Это ж только в пивбаре… одеваться…
Но проклятая кружка так и выплясывала перед глазами, поигрывая янтарными бликами, потрескивала опадающими пузырьками, и он, горько вздохнув, вытащил себя из сонной мякоти кресла. Все равно ведь некуда деться…
И на улице было жарко. Солнце нагло высовывалось из — за крыши, поливая мир потоками мутного предвечернего зноя. Потный и вялый, он с трудом волочил себя к заветной вывеске на углу.
Заглянул в дверь — и отшатнулся. Спертый, туго воняющий потом воздух комом стоял под потолком, а очередь — то, очередь! Хвост из дверей! Ну кто это выдержит?
Борис Николаевич вздохнул и побрел дальше. Теперь он уже не хотел жаждал пива, думать больше ни о чем не мог. А если в парк? Там кафе открытое… цветы, зелень… наливаешь в стаканчик…
В парке было еще хуже. Цветы, зелень — а к кафе не подступить, на ступеньках стоят. Уже без всякой надежды он свернул на боковую дорожку, где, помнится, был такой славный павильончик, и тут ему вдруг повезло. Павильон почему — то оказался открытым, а народу там было немного. И пиво есть — вот чудеса!
Отстояв недлинную очередь и благоговейно прижимая к груди две откупоренные бутылки, Борис Николаевич зорко оглядел помещение, обнаружил в углу свободное местечко и ринулся туда. За столиком уже сидел человек, и он Борису Николаевичу не очень понравился. Хмурый он был какой — то, нахохленный, и смотрел так неприветливо. Борис Николаевич даже оглянулся, нет ли еще где места. Все занято, пришлось сесть.
Первый стакан Борис Николаевич выпил залпом и чуть не застонал от наслаждения. Свежее и холодное было пиво, прямо благодать. Он тут же налил снова, отпил — уже смакуя, и поглядел на соседа.
Странный все — таки тип. Вроде и не старый, а весь какой — то рыхлый, оплывший. И глаза больные. Мутные такие, в красных прожилках. Уставился и молчит.
Сидели они и глядели друг на друга, так что Борису Николаевичу стало неудобно. Заерзал, улыбнулся искательно и сказал первое, что в голову пришло:
— Жарко сегодня, правда?
Тот кивнул, и Борис Николаевич Несколько ободрился:
— А пиво неплохое!
— Нормальное.
