Разговор иссяк, и Борис Николаевич перешел ко второй бутылке. А все — таки не молчалось ему, поговорить хотелось, пообщаться. Сто лет не случалось, чтоб вот так, один, куда — то выбрался, что же теперь: допить и уйти?
— Плохо летом в городе, правда? — опять сказал Борис Николаевич первое, что в голову пришло. Незнакомец покосился на него как — то хмуро, дернул плечом.
— Вы ведь тоже в отпуске еще не были?
— И не светит, — сказал тот нехотя. — Не январь, так март.
— Вот — вот! Мне самому в октябре поставили. Три мужика в отделе, а то все женщины… и дети у всех. Жену с пацаном отправил, а сам бедствую!
— Если редко… даже приятно, наверное.
— Что? Живу, как собака… жара эта. А Вале, думаете, сахар? Путевки не достали — дикарем. Одни очереди… Только и названья, что отпуск!
— Это что, на юге?
— Ну! Сережка у нас хлипкий, никак без моря. Нет, я что — Валю жалко. А так… скучно только. Ведь скучно живем, правда? Вот книжки читаешь, кино… какая — то другая жизнь… интересно так. Нет, правда, ну не может же быть, чтобы все выдумывали? Наверное же, и в жизни так кто — то… люди какие — то другие, что ли? Ну, я вот экономист. Бумаги, бумаги. Кажется, кончил — займись чем — то для души…
— Чем?
— Откуда я знаю? Вот попал в колею… бежишь, бежишь… Куда? Знаете, иногда вон там, в душе: ну, нельзя же так жить, незачем! Вот вы смеетесь, а бывает! Думаешь: а вдруг ты больше можешь? Вот так, не угадал, побоялся — и растратил жизнь на пустяки. Ведь жаль, а?
— Наверное.
— Нет, вот вы подумайте: вот если б можно было все про себя узнать, а? Чтоб наверняка выбирать… без ошибок?
Незнакомец вдруг посмотрел на него с интересом. Только какой — то нехороший это был интерес, словно Борис Николаевич чем — то его обидел, и теперь он примеривается как бы покрепче дать сдачи.
— А вы что, продешевить боитесь?
Борис Николаевич даже ну, не то чтоб рассердился… неприятно как — то…
— Странно вы! А что, хорошо, если не в свое дело? А я вот уверен: человек должен знать, что он такое. Как — то, ну, не по — хозяйски, да? Нахальные — они всюду лезут, а другой побоится: не могу, испорчу!
— Зря вы, — сказал тот, и даже поморщился, как от привычной боли.
— Что зря?
— Со мной об этом зря. Раньше и я так думал.
— А теперь?
Незнакомец не ответил. Поглядел на него с внезапной злостью: как — то подобралось, заострилось у него лицо, и муть ушла из глаз.
— А вы что, не боитесь?
— Чего?
— Узнать, что вы такое?
Борис Николаевич неуверенно пожал плечами.
— Н — нет, как будто. А что?
— А ничего. Могу обеспечить. Как раз моя тема «Определение психологической пригодности к той или иной профессии». Ну и попутно, так сказать, нравственный базис. — Он опять поморщился, словно сами эти слова чем — то раздражали его, и Борис Николаевич почувствовал, нет, не страх, так, страшок, и острое, щекотное любопытство.
— И что — возможно? Правда?
— К сожалению.
Как — то даже неуютно стало Борису Николаевичу. Эти проснувшиеся глаза так и вцепились в него: ощупывали, разглядывали, применяли к чему — то, а все — таки любопытство было сильней. Что — то далекое… из детства? из юности? из никогда? Сладкое, заманивающее ощущение опасности и свободы.
— И как же это?
— Все по науке. А что, очень интересно? Может и попробовать хотите? Давайте.
— Как… сейчас?
— А почему нет? Завтра выходной, дома нас с вами не ждут.
Опять страшок, нет уже страх. Оказывается, это правда…
— Я… честно… не знаю. Так сразу…
— Как хотите. Мне — то лишь бы вечер убить.
Борис Николаевич вспомнил о духоте пустого дома, о древнем фильме по телевизору, выдохнул из себя страх и махнул рукой:
— А, где наша не пропадала! Только давайте уж познакомимся. Борис Николаевич.
— Владимир Аркадьич, — отозвался тот, и какая — то горькая насмешка мелькнула в его глазах.
В институт — громадный аквариум на Пушкинской — их пропустили молча. Видно было, что вахтер знает Владимира Аркадьевича и привык к его появлениям в любое время. Чем — то эдаким вдруг повеяло на Бориса Николаевича, о с о б е н н ы м. Каким — то отголоском то ли книг, то ли фильмов о героических ученых, чем — то, что приятно взволновало его ощущением своей п р и ч а с т н о с т и.
— Как же у вас без пропусков? — спросил он, невольно понизив голос.
— А что нам пропуска? — с своей нерадостной усмешкой отозвался Владимир Аркадьевич. — Тут человека и так видно. Ну, вот вам и наши хоромы, заходите, милости просим.
Если Борис Николаевич и ждал чего — то необыкновенного, то ожидания его оправдались с лихвой. Они прошли через две комнаты, набитые такой внушительной аппаратурой, что он и дышать боялся; только в третьей, на дверях которой красовалась невразумительная табличка «В. А. Кибур. Центральный» осмелился наконец, перевести дух.
Здесь хитроумных ящиков с кнопочками, клавишами и экранами тоже хватало, но они были как — то растыканы по углам, а посередине ни к селу, ни к городу торчали два высоких кресла на манер самолетных.
— Ну что, — небрежно махнул на одно из них Владимир Аркадьевич, — не передумали, так садитесь.
— А почему… в кресло почему?
— А больше некуда.
Действительно, — некуда. Борис Николаевич осторожно сел.
