Что — то с размаху ударило по голове, красные пятна качнулись и поплыли в глазах. Давясь невырвавшимся криком, он шатнулся назад.
Черный лес был кругом. Черный — черный затаившийся лес — и ленивые хлопки выстрелов далеко позади.
Он пугливо вытянул руку, пощупал пень и тихо, бессмысленно засмеялся. А потом встал и пошел назад. Он не знал куда. Нет знал. Все они погибли, все, кроме него. Они не побежали — и их нет, а он струсил — и жив. Их нет — и это плохо, но им неплохо, им все равно. А он один, и все еще предстоит. Нет, не стыдно и не страшно, но все еще предстоит. Это так плохо, что все еще… надо, чтобы уже… чтобы все кончилось, иначе… Слабый стон донесся? Почудился? Борис Николаевич схватился за грудь и замер. Опять стон — жалкий, хриплый, злой…
Он уже не думал, он громко ломился сквозь мрак — туда, к своим.
— Кто? — громким шепотом вскрикнула темнота. — Стой, стрелять буду!
— Зина… Зиночка! — выдохнул он. — Жива? Ранена?
— Тю! — сказала она с облегчением. — Николаич! А я вже… То не я, то Васька.
— А старшина?
— Та убило его… и Санечку убило… В голову его, Санечку…
Она то ли всхлипнула, то ли застонала, но справилась, заговорила быстро — быстро:
— А Ваську в живот. Такой важкий, чертяка!.. Перла, перла… отволокла… перевязую… а он матерится в голос… конец, думаю, набегут… а он ничего… замолчал… без памяти он, Васька… Ой, Николаич!
Зина вдруг вцепилась руками в волосы и не заплакала — завыла тихонько, так что у Бориса Николаевича мурашки пошли по спине.
— Зиночка, — он несмело погладил ее по плечу. — Ну?
— Ой, уйди ты! — простонала она, качаясь. — Уйди куда — нибудь!
— Я пойду, — с готовностью согласился он. — К шоссе… гляну. Только… может, что надо?
— Чего ему надо? В госпиталь та на стол… ничего вже ему не надо. Да уйди ты, заради бога!
— Я быстренько, ладно? Если что…
Она нетерпеливо дернула рукой, и Борис Николаевич тихонько отошел.
Ему повезло: он не наткнулся ни на Саню, ни на Шелгунова. Наверное, он сильно забрал в сторону, потому что и кусты здесь были другие — выше и плотней, с крупными черными листьями. Он еле продрался сквозь путаницу веток к самому краю дороги.
Здесь было уже светло: серый предутренний свет пропитал воздух и погасил звезды. Машины с ревом катились на шоссе чужие, пятнистые, гнусные твари. Он не хотел на них глядеть. Он стал глядеть в сторону, где чернели обломки взорванной ночью легковушки. Там стояло несколько немцев в тяжелых касках и почему — то с бляхами на груди.
А потом из ревущего потока вдруг вырвались две машины, съехали на обочину и остановились. Из кузова посыпались солдаты.
«Все, — подумал Борис Николаевич. — Конец»
Он глядел, как офицер в уродливой, какой — то вздернутой фуражке размахивает перед ними рукам», как они, выставив автоматы, цепью растягиваются вдоль опушки, и страх жег его изнутри, суша губы.
Вот сейчас тот крайний… черная дыра дула — и смерть. Услышу выстрел или нет? Сейчас…
Винтовка лежала под рукой… совсем было позабыл… вспомнил, подтянул, прижался щекой к прикладу. Винтовка против автоматов… а их тут рота… не меньше…
Офицер махнул рукой, и они пошли. Сейчас…
И вдруг Борис Николаевич понял, что немец его не видит… пройдет мимо. Мимо! Я буду жив! Жив… я… а они? Зина и Васька…
«Ну и пусть! — яростно подумал он. — Так ему и надо! А Зина? Но я же их не спасу! Если я… и меня убьют, разве я их спасу? Убьют… меня убьют… меня… а Валя одна… и Сережка. А я… Я ведь к своим еще доберусь! Я ведь воевать буду… убивать их, проклятых! И никто не узнает… никто не узнает… никогда…»
Борис Николаевич всхлипнул, передернул затвор и выстрелил.
…Он был один в бесформенном душном нигде, и какая — то внешняя сила деловито и безжалостно выдирала его из него самого, запихивала в опустевшую оболочку новую, неведомую сущность, и Борис Николаевич (или уже не Борис Николаевич?) сопротивлялся, как мог, цеплялся за то, что казалось самым надежным — за воспоминания, но воспоминания тоже ускользали, менялись, оборачивались иной жизнью, иной, невероятной, судьбой. И, смятое тяжестью этой иной судьбы, то, что было Борисом Николаевичем погасло, и остался он — единственный, тот, кто был всегда.
…Третий дым он увидел уже перед закатом и на миг остановился, угрюмо стиснув ружье. Дым был медленный, ленивый, уже потерявший жирную черноту — видно, деревню сожгли ночью или на рассвете. Та самая деревня, где должен ждать Вальфар…
Он как — то побоялся додумывать эту мысль. Медленно, очень медленно двинулся вперед, не сводя глаз с тающей в позолоченном небе тучки дыма. Если Вальфар все — таки пришел вчера… нет, в стороне бы он не остался… единственный его недостаток.
Было очень трудно давить страх: сидел внутри сереньким комочком, готовый выпрыгнуть и смять мысли. Страх одиночества. Страх гибели последней надежды. Если Вальфара нет…
