— А время ли полоть траву, когда кругом огонь? Неужели ты не видишь, что скоро будет вырублен твой сад? Неужели хочешь расточить то, что дедами посеяно, а отцами взлелеяно?
— Ты, пришлый! — глухо прогудел Тнаг, я совсем о нем позабыл, а зря: он глядел с такой откровенной злобой, что мне стало смешно. — Тебе об этом судить… чужак! Как смеешь…
— Смею! — дерзко ответил я. — Совет у нас! А если не смею, пусть братья скажут. Ну?
— Говори! — крикнули сзади сразу несколько голосов. Свершилось! Я переломил их вражду.
— Так ответь, наставник! Совету ответь.
— Не тебе с меня спрашивать. А прочим скажу: все в руке господней.
— Брат Зелор!
Он поднял на меня свои удивительные глаза; ни дружелюбия не было в них, ни вражды — просто спокойный интерес.
— Ты все видишь и все знаешь, так скажи: сколько нам осталось жизни?
— Недель пять, может шесть, — ответил он безмятежно, и короткий, тревожный шум оборвался испуганной тишиной. Кажется, только сейчас до многих дошло, как плохо дело, и это у Салара серьезный прокол.
— Что нам делать, брат Зелор?
— Не знаю, — сказал он спокойно. — Я — только глаза и уши Братства. Спроси у головы.
— Брат Асаг?
— Драться, — ответил он. Он уже все понял.
— Брат Сибл?
Усмехнулся и ответил присловьем:
— Господь поможет, если сможет, а ты смоги — да себе помоги.
— Богохульствуешь, Сибл! — грозно сказал Салар.
— Неужто? А я — то думал: сколь о хлебе ни молись, а пока не заработал — в брюхе пусто.
— Хитришь, Сибл! — прогудел казначей. — А бог хитрых не любит! Не видать таким царствия небесного!
Сибл усмехнулся.
— А я и в земном не затужу, коль вы с наставником не поторопите.
Я оглянулся — и еле сдержал улыбку. Растерянность и испуг были на этих твердых лицах; бессилие сильных людей, на глазах у которых рушится опора их бытия. Раздор Старших. Свара небожителей. И еще на глазах у Совета!
И я постарался подбавить жару.
— Так что же это у нас выходит, братья? Голова да руки драться зовут, глаза поглядят, чем дело кончится, а душа с карманом и вовсе велят тихо сидеть? Похоже, ребята, мы на согорцев работаем — веревки вскоре вздорожают!
Кто — то фыркнул; негромко засмеялся другой, третий; смех волною прокатился по подземелью, выгнал эхо из углов. Они смеялись! Я стоял и смотрел на них во все глаза, не в силах что — то понять.
Только что они глядели на нас, словно перед ними могила разверзлась, и мертвецы пригласили их в гости. Только что они не могли ничего сказать, лишь переглядывались со страхом.
А теперь они все хохотали над моей немудреной шуткой, и я понял наконец, как я в них ошибся. Нет, они не были безмолвными куклами, эти крепкие, битые жизнью мужики, не тупая покорность заставляла их помалкивать — всего лишь привычка почитать Старших, а может, и тайный страх перед ними — что греха таить: в Братстве ничья жизнь не дорога.
Я поглядел на них, а Асаг уже все понял, усмехнулся и сказал дружелюбно:
— Походит на то, брат Тилар. Только ведь у Братства и уши с головой, и душа с руками. На то Братству и Совет, чтоб одно с другим повязать. Ну, что молчите, братья? Иль, окромя Тилара, никто и говорить не умеет?
Поднялся еще один незнакомый, седой с иссеченным морщинами лицом, и сказал молодым голосом:
— А нам — то что говорить? Это вы Старшие, скажите, как беду отвести.
— Не знаю, брат Гарал, — ответил Асаг серьезно. — Тут всем заодно думать надо. И делать заодно: чтоб руки голову слушали, а душа поперек не вставала.
— У него спросите, — кивнув на меня, зло прогудел Тнаг. — Он — то, небось, все знает!
— Знаю! — ответил я дерзко. — Да вы мне и это в вину поставите. Как же, худая трава!
— Уймись, Тилар, — беззлобно сказал Сибл. — Хватит болтать. Наговорились. Ну что, Асаг, будем, что ли, решать?
— Пусть уйдет, — бросил Салар угрюмо. — Не буду перед… таким огонь разжигать.
Я поглядел на Асага, но он только кивнул спокойно.
— Иди, Тилар. Нельзя тебе, коль ты обряду не прошел. Грех это.
Я даже не нашел, что ответить. Я просто глядел на него, чувствуя, как кровь прилила к щекам и застучало сердце. А потом повернулся и быстро пошел прочь.
— Не плачь, Тилар, — весело бросил Эгон, — вот усы вырастут…
— Ага, малыш! Подрасти еще малость!
Я шел между ними, а они осыпали меня веселыми насмешками, и кипяток отхлынул от сердца, и я уже мог беззлобно огрызаться в ответ. Они прогнали меня, они надо мной смеялись — и все — таки это была победа. С глупой улыбкой я шел сквозь колючий дождь; я победил и пока не желаю знать, чем заплачу за короткую радость победы.
В ту ночь мне приснился паршивый сон. Потом он не раз приходил ко мне, и я привык к нему и смирился с ним, но в первый раз…
Мне снилось, что мы с Баруфом идем по проспекту Глара. Даже во сне я знал, что не может этого быть, он был малышом, когда я покинул Олгон, ровесниками мы сделались только в Квайре.
Но мы шли вдвоем, протискивались сквозь людской поток, поглядывали на витрины, а рядом гремела, скрипела, рычала река мобилей, и тусклое солнце цедило сквозь сизую дымку тяжелый зной.
Мы были вдвоем, и нас окружал Олгон, но это была декорация а не реальность, и оба мы знали, что все вокруг — ложь.
